Пятница, 9 декабря 2016

Екатеринбург: -18°

$ 63,30 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 09.12.2016 € 67,21 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 09.12.2016
Brent 54,21$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 101₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

Пятница, 9 декабря 2016

Екатеринбург: -18°

$ 63,30 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 09.12.2016 € 67,21 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 09.12.2016
Brent 54,21$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 101₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

Пятница, 9 декабря 2016

Екатеринбург: -18°

$ 63,30 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 09.12.2016 € 67,21 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 09.12.2016
Brent 54,21$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 101₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

Ирина Прохорова: «Молодое поколение оказалось намного ответственнее нас»

×
Лекции 29 апреля в 20:16
Проблемы с видео?
В материале:

Прохорова Ирина

Лекция соучредителя фонда Михаила Прохорова о том, что девяностые годы сделали с обществом и с каждым из нас.


90-е можно охарактеризовать как эпоху креативного дилетантизма. Телепередачи начала 90-х кажутся смешными и неуклюжими по сравнению с гламуризированным профессионализмом телевидения советской эпохи, и достоинство тех передач довольно трудно оценить. Но этот деятельный дилетантизм стихийно искал новые жанры, новые формы, новый язык. На телевидении появились люди с другими лицами; они не умели говорить так же гладко, как дикторы, зато они говорили от себя.

И, начав как абсолютные дилетанты и невежды, эти люди за несколько лет стали суперпрофессионалами. Это была креативность дилетантизма: мы не знали, как нужно делать правильно, поэтому находили уникальные способы выстраивания новых институций.

Быстрое перескакивание общества от ученичества к абсолютно профессиональному способу работы — это странный и непонятный механизм. Мне кажется, самая интересная и важная загадка 90-х годов заключается в том, как невостребованный в советское время потенциал общества наверстал упущенное, и буквально за несколько лет сложилась целая индустрия.

Я видела, как возник книжный мир. Это был первый настоящий рынок, потому что он складывался без инвестиций. Денег не было никаких, и начинали мы почти бартерами — у меня есть лишний роль бумаги, а ты дай мне компьютер. Но уже к середине 90-х появился мощный книжный рынок, где люди работали на европейском уровне.

Мы много говорили о демократии и жаждали и её, и свободы слова. И получили, как неожиданный дар. Хотя я бы сказала, что это всё-таки был не дар свыше, а долгая работа общества на протяжении нескольких десятилетий. И что же выяснилось в 90-е? А выяснилось, что советское общество вовсе не было обществом принудительного равенства. В основе своей оно было жёстко структурированное, немного позднефеодальное, с твёрдо определённой системой иерархий — особенно хорошо это было заметно в коммуналках. Очевидной эта система стала как раз в 90-х годах, когда привилегии были важнее благосостояния.

Именно это причина того, почему в 90-е не произошли многие важные вещи, прежде всего легитимация нового образа жизни. Выяснилось, что каждый социальный слой — или, говоря старинным языком, сословие, — с одной стороны, очень замкнут на себе, а с другой, как ни странно, не имеет чувства локтя.

Отсутствие чувства локтя чётко проявилось в конце 90-х с наступлением на медиа. Например, когда закрывали НТВ, оказалось, что новое поколение интеллектуалов и журналистов — это мощная среда, которая совершенно не ощущает себя как важный цех, где внутренние интересы важнее личных амбиций. Логично было бы предположить, что весь журналистский мир должен был встать на защиту НТВ, потому что сегодня НТВ, а завтра вас угрохают. Удивительно, что этого не произошло. Многотысячная демонстрация у стен НТВ была обществом в широком смысле слова, которое пришло на защиту телеканала, как на баррикады 91-го года. При этом журналисты злорадствовали и говорили: «Ну-ну, раньше НТВ получало ТЭФИ, а теперь и мы получим».

Открытое, светское, гражданское общество — это система институтов, цеховых, горизонтальных связей, которые не позволяют государству стать диктатором. Любое государство станет тоталитарным, если не существует системы буферов в виде объединений, профсоюзов — как угодно. В 90-е выяснилось, что трагедия советского общества заключалась в его атомарности; что социальная мобильность — чисто индивидуальный момент: нужно вырваться из среды, подняться вверх по вертикали власти, где-то прицепиться и жить благополучно. А среда мешает тебе это сделать.

Вот это, на мой взгляд, оказалось страшной ловушкой. В 2000-е годы мы наблюдали постепенное разрушение профессиональных сред.

Возможности общества сопротивляться были велики, но сопротивления не было, потому что не было ощущения, что, защищая другого, может быть, даже несимпатичного себе человека, ты защищаешь собственную профессию.

Так что главный итог 90-х, при прекрасном, мощном креативе и созидании, в том, что попытка перейти на новую ступень общества не удалась. 

Мы чемпионы по выживанию в самых страшных условиях: будем сажать огороды, таскать на себе книги… У каждого издателя есть свои байки; у меня, например, про то, как я привезла в Петербург первый номер «Нового литературного обозрения». Это было зимой 1993 года, и Константин Маркович Азадовский, известный знаток Рильке, прекрасный филолог, встречал меня на вокзале с саночками. И мы, погрузив книжки на саночки, попёрли их, как по блокадному Ленинграду, представлять товароведам в магазине на Невском. Это мы точно умеем, мы — герои. Но вопрос, как создать систему, работающую и защищающую свои интересы, всё ещё остаётся.

Я с удовольствием наблюдаю, как при новом поколении в обществе прорастает процесс социального созидания и идея социальной ответственности.

Движение волонтёрства — это, я считаю, революция в сознании. Для моего поколения эта идея совершенно точно была бы дикой. Если бы нам сказали, что наша главная миссия — идти работать в хосписах, бесплатно помогать больным и увечным, и так далее, мы бы сказали: «Слушайте, для этого есть государство».

И не потому что мы были жестокими, а потому что потребовались десятилетия, а то и больше, для осознания, что такое работать в обществе. В миру, а не в своих монастырях и башнях из слоновой кости. 

Молодое поколение оказалось много ответственнее нас. Идея служения обществу и есть продукт свободных 90-х. В советское время «служить обществу» было довольно трудно, у нас это ассоциировалось исключительно с работой на государство. Все эти принудительные выходы на субботники воспринимались как иго, барщина, а не свободное желание что-то сделать. Идея свободного делания и некоторого жертвоприношения во имя общества — это уже более глубокое понимание взаимоотношений между собой и обществом. 

Первые благотворительные фонды стали создаваться в конце 90-х годов. Фонд Михаила Прохорова возник в 2004 году, но до этого был огромный этап стихийной благотворительности, о чём, кстати, практически ничего не известно и книг не пишется. Люди собирали небольшое количество денег и просто отдавали их в школы, в которых учились, в больницы, где лежали их дети. Есть ряд довольно интересных исследований, которые, может быть, неизвестны широкой публике: например, как корпорации в регионах фактически брали на себя функции государства, то есть строили школы и больницы и подменяли местную администрацию, которая тогда была неработоспособна. 

Эпоха 90-х, страшная и удивительная, интересна тем, через какие этапы возмужания проходило общество, как оно понимало свои задачи и степень личной ответственности людей. 

Наверное, главный позитивный момент 90-х был в том, что пришло осознание: незапрограммированность жизни есть позитивный, а не отрицательный момент, и это надо было испытать на своей шкуре. 

Я эмоционально понимаю ностальгию людей по советскому времени: тогда была расчерченность жизни. Ни шага влево, ни шага вправо не сделать, но, с другой стороны, вы сидели в уютном коридоре, и вам было всё понятно. Свобода предполагает, что вы хозяин своей судьбы. Боже, и что с этой судьбой делать? Мы, конечно, имели идеалистические представления, что придёт свобода, и сверху спустится манна небесная, и мы будем жить, как живут в современной Германии или Франции. А на деле получили хаос, из которого надо было выбираться. Надо было бросить свою профессию, учиться чему-то новому. Это болезненно и во многом трагично.

Поделюсь одним интересным наблюдением: изменились мы или нет? Одна моя однокашница, коллега и друг в середине 80-х вышла замуж за француза и уехала во Францию. Так получилось, что в постсоветскую Россию она впервые приехала уже в конце 90-х, пропустив целый ряд трансформаций.

Когда мы с ней встретились, я спросила: «Вот скажи мне, Лена, честно: твои первые впечатления от всего увиденного?» Она сказала: «Моё самое главное потрясение — от моих друзей (то есть от нас). Вы не поверите, но вы помолодели». Я говорю: «Что, 15 лет спустя?» — «Правда. Вот правда. Осталась одна оболочка, вы стали другими людьми».

Изменилось всё: походка, мимика, жесты, способ говорения. Ушла советская задавленность, неподвижные мышцы. Сами мы этого заметить не можем, а она, не видя нас много лет, заметила. Более того: все резко изменили свою жизнь. И этот тяжёлый, порой трагический опыт оказался благотворным. Он дал нам вторую молодость. Мы заставили себя начать новую жизнь, и это было хорошо. Так что я считаю, что эпоха 90-х несмотря ни на что была поразительной, уникальной и позитивной в социальном плане. Но я не отрицаю и большое количество трагических случаев. Особенно пострадали пожилые и старые люди, которые в момент перелома были в том возрасте, когда трудно что-то менять. 

Начинаются исследования этой эпохи, её возможностей и ограничений, и для этих исследований самосознание поколения очень важно. Мне страшно, что моё поколение входит в тот опасный возраст, когда вдруг начинает казаться, что трава была зеленее, мы были лучше, у нас были идеалы… и вдруг мы начнём поучать молодое поколение. Вот это — не приведи господь, но я уже вижу первые признаки (улыбается). И я хочу сказать молодым людям: не верьте! Я думаю, что молодое поколение во многом лучше, и разговоры стариков — «учитесь у нас, делайте жизнь с нас» — это печальный случай. Но, видимо, так оно положено. Однако критический анализ всего, что происходило в 90-х, и работа людей по изменению реальности — это очень важный момент, и спасибо фестивалю 90-х, который позволяет нам поднимать эти темы. 

Ответы на вопросы слушателей лекции

Когда Ельцин разбил наш большой материк на маленькие острова, была ли это единственная дверь к той желанной свободе? Или вы открыли бы другую дверь, если бы стояли тогда у руля?

— Господь, отнеси — в такую эпоху стоять у руля. Это долгий разговор, можно ли было по-другому или нельзя. Но скажу вам честно: я не могу не восхищаться Борисом Ельциным. Думаю, это был правильный человек в правильное время. Да, часть империи распалась, но, ей-богу, не из-за Ельцина — это был естественный момент полураспада. Советский Союз создал такую систему напряжения, что его каркас просто рухнул сам по себе. Сейчас рассказывают, что провал 1991 года был чьими-то происками, но на деле просто закончилось сопротивление материала.

Поскольку вы издатель для высоколобых: что советуете почитать о 90-х для высоколобых — из беллетристики и не только?

— Если не беллетристику, то рекомендовала бы почитать книжку Юрчака «Последнее советское поколение» — она достаточно легко написана, и там масса поразительных вещей. Что касается беллетристики, то мой последний важный проект — это собрание сочинений Дмитрия Александровича Пригова, уже вышло два тома из четырёх. Я рекомендую его как русского Данте XX века. Он системообразующая фигура, центральная в художественной жизни и советского, и постсоветского периода. Я была его главным издателем все 90-е годы, публиковала его стихи и все его романы, которые, мне кажется, до сих пор не прочитаны. Но удивительно, как всё актуализируется с приходом новой эпохи. Мне кажется, творчество Пригова — это и есть энциклопедия нашей российской жизни.

Мои коллеги из Высшей школы экономики провели исследование среди студентов элитных вузов и выяснили, что они ностальгируют по СССР. Это, собственно, не их ностальгия, так как они не имели опыта советской жизни, а ностальгия старшего поколения — бабушек и дедушек, которые говорят, как всё было классно и здорово. Недавно я зафиксировала в социальных сетях второй синдром ностальгии — те, кто посетил Ельцин-центр, пишут: «Вот бы сейчас 90-е!» Это молодые пользователи, которые не жили в то время. Как вы относитесь к синдрому ностальгии молодого поколения по эпохе, которую оно не застало?

— В сознании людей вполне может уживаться много разных, даже конфликтующих вещей. Нет ничего легче, чем ностальгировать по той эпохе, в которой ты не жил. Наше издательство выпустило чудесную книгу Александра Эткинда, которая называется «Кривое горе: Память о непогребённых», и он там замечательно объясняет систему ностальгии, которая не имеет никакого отношения к реальности. Дело не в том, что люди такие глупые — дело в сломе привычных жизненных практик: это травма, которая заставляет людей ориентироваться на прошлое, которое казалось понятным.

Не забывайте, что вся советская продукция — фильмы, которые бесконечно показывают по телевидению, книжки, которые до сих пор в обращении, учебники, по которым ещё учат, — это мощно заряженный идеологический продукт. Он даёт утопическое представление о явлениях. Опыт забывается, и вы начинаете подменять воспоминания. Если посмотреть фильм «Кубанские казаки», то можно представить, как хорошо было жить в советское время в колхозе. А вот реальность колхозной жизни — что колхозники были рабами без паспортов и без прав, — из этого фильма вы точно не узнаете.

Эткинд в своей книге хорошо показывает, что ностальгия возникла, потому что после разоблачения культа личности Сталина были разбиты идеалы социальной справедливости. В новую эпоху произошло страшное размежевание — например, бывшие одноклассники жили одинаково, и вдруг один стал миллионером, а второй дворником. Это породило утопическое представление о том, что в прошлом была социальная справедливость — которой на деле, конечно, не было.

Наблюдаете ли вы параллели между тем, что происходило в России 90-х, и тем, что сейчас происходит на Украине? Пригодится ли нам опыт Украины в будущем?

— Мне трудно судить, что происходит в Украине, потому что я там не была с советских времён; в этом году, может быть, поеду. 

Не уверена, что можно проводить прямые параллели между Россией в 90-х и нынешней Украиной. Если мы предположим, что Украина — это другое государство и другой культурный ареал со своими законами, то её модель совершенно не обязательно должна повторяться у нас. Сценарии развития могут быть совершенно разные. 

В Украине происходят многие вещи, сопоставимые с 90-ми в России, потому что в Украине эти 90-е долго не наступали и пришли значительно позже. 

Меня беспокоит происходящее не только в моей собственной стране, но и на территории бывших социалистических стран. Это очень похожие вещи: авторитаризм возвращается. Это мы видим в Венгрии — там уже какой-то откровенно фашистский режим, — в Польше, в Румынии. Меня беспокоит, не вернётся ли Украина к этому же — к реставрации прошлого и ностальгии невесть по чему.

Нужна ли декоммунизация?

— Декоммунизация была очень нужна в 90-х годах. Наша главная ошибка в том, что мы не сделали главного — символически не закрепили новый порядок вещей. Не произошло декоммунизации, десталинизации сознания. Это необходимо было сделать, чтобы никогда не вернулась идеализация самого страшного периода нашего времени. Как это делать сейчас, совершенно непонятно. Видимо, надо искать новые способы разговора о прошлом. В том виде, в каком это надо было делать в 90-х годах, сейчас уже невозможно.


Продюсер: Надежда Махновская

Операторы: Роман Бороздин, Илья Одношевин, Максим Черных

Режиссёр монтажа: Андрей Тиунов

Заметили ошибку в тексте? Выделите текст и нажмите Ctrl+Enter
Комментарии
В материале:

Прохорова Ирина

Реклама
на Малине

Давайте мы вам перезвоним и расскажем, что и как!

Будьте с нами!
×
×
Наверх^^