Понедельник, 5 декабря 2016

Екатеринбург: -15°

$ 64,15 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 05.12.2016 € 68,47 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 05.12.2016
Brent 53,97$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 166₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

Понедельник, 5 декабря 2016

Екатеринбург: -15°

$ 64,15 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 05.12.2016 € 68,47 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 05.12.2016
Brent 53,97$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 166₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

Понедельник, 5 декабря 2016

Екатеринбург: -15°

$ 64,15 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 05.12.2016 € 68,47 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 05.12.2016
Brent 53,97$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 166₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

Антон Адасинский, DEREVO: «К нам пришла тихая смерть в виде интернета»

×
Разговор на Малине 22 апреля в 19:06
Проблемы с видео?
В материале:

Адасинский Антон

Разговор с руководителем группы DEREVO о том, почему он считает свой коллектив сектой, зачем ему необходимо встретиться с пациентами психбольницы и сколько мешков мусора он собрал за русскими туристами на Гоа.

подкаст


Надежда Махновская: Антон Александрович, добрый день.

Антон Адасинский: Добрый день, здравствуйте.

НМ: Спектакль «Кецаль» в Екатеринбурге был показан впервые. Как его приняли? Поняли ли вас?

АА: Для меня оценка — это количество айфонов, которые помаргивают в зале. В этот раз не было ни одного. Только в самом конце, когда мы вышли на фоне Солнца в воде, кто-то несмело достал свою коробочку и сделал вспышку. Один человек! Сейчас телефоны просто везде. Очень мешает. Все что-то снимают, посылают, постоянно видишь оранжевые огоньки. А вчера на спектакле была просто тишина. Было ощущение, что люди очень с нами, и они стремятся не оттолкнуться от того, что видят голые тела: «Мне непонятно, и я не хочу понимать». Нет: «Мне непонятно, и я хочу понимать». Это было важно: не очень понимаю, но втыкаюсь, врубаюсь, врезываюсь, вклиниваюсь. И в конце концов что-то пошло, завязалось. Я понимал, что для зрителей наслаждение всё это видеть. Была очень красивая картинка, огромная сцена, все инструменты театра — звуковой, световой, телесный, танцевальный — сработали как сильная машина. Люди понимали, что видят очень высокую профессию. Не Дерибас с двумя стульями приехал — нет, всё было в порядке.

НМ: И всё-таки есть ощущение, что вы не для всех. Были моменты, когда люди вставали и уходили.

АА: Вставали и убегали! (улыбается)

НМ: Один наш местный эстет написал, что были бы у него с собой помидоры — он бы вас ими закидал.

АА: (Смеётся) Ой, я промолчу.

НМ: Это классно, когда людей так задевает спектакль, что они убегают?

АА: Мне очень нравится, что люди наконец волнуются. Видеть совершенное тело, которое работает в эстетике животного мира, это всегда гипноз. Я могу часами стоять у клетки с тигром, со львом, с анакондой, смотреть, как эта анаконда три часа разворачивается, а потом три часа сворачивается. Во мне возникает гигантская белая зависть, что я, сложенный из костей, из мышц, из красных и белых кровяных телец, не могу так двигаться, хотя был заточен как животное, хищное существо. Мы ведь родились, чтобы охотиться и бегать, просто забыли про это. Вот эта зависть в некоторых и появляется: «Что он такое? Он такой не будет! Тут висит, там не так!»…

Со мной недавно произошла шокирующая история такого же типа. Утром в день спектакля звонок — Сашка, одноклассник. Сто лет не виделись. Говорит: «Спасибо за билет, но я не приду, потому что ты не изменился, а я — очень сильно изменился. Мне стыдно за себя». Вот это было круто. У меня весь день прошёл под этой историей: люди осознают, что не все они правильно себя содержат.

А то, что кто-то встал и ушёл со спектакля — господи, забудьте про это. Это совершенно нормально. Мы не можем всем нравиться, иначе получается другой театр, не скажу какой. Всем всё нравится, и все сидят довольные; единственное, что после второго акта публики меньше — уходят в антракте. А у нас — пусть убегают, отлично.

НМ: Вы базируетесь в Европе, и европейская публика вас носит на руках, вы там безумно популярны. В России вас меньше знают. С чем вы это связываете?

АА: У нас недавно была серия спектаклей в Питере. Ответственность перед питерской публикой огромная, потому что мы все из Питера. И наш этот… не маразм, не дадаизм, не абстракционизм, не культивизм, не пупизм, а наша внутренняя генетическая связь с родным городом настолько сильна, что я понимал: каждое наше движение здесь считывают до конца. Полный скан, на 200 процентов. На Западе — 80 процентов. Кое-что они никогда не поймут. Другая страна, другое воспитание, другая школа.

НМ: Что не поймут?

АА: Внутреннюю историю. Они не поймут, зачем работать на сцене с такой смертельной самоотдачей. Какой смысл? Это же просто работа. Ведь шоу можно сделать мягче, спокойнее; зачем погибать-то? Зачем работать на границе обморока или травмы? «Ну хорошо, это сумасшедшие русские». А когда говоришь о больших вещах, о рождении мира… не было тихо, когда мир рождался. Не было спокойно, когда это всё шевелилось.

НМ: А вы откуда знаете?

АА: Я знаю. И кто с этим будет спорить?


НМ: На ваших афишах в Екатеринбурге написано: «театр DEREVO», но я читала, что вы не любите называть себя театром.

АА: Я театр не люблю. Пусть называют, а сам театр…

НМ: Если вы не театр, то что? Вы и не танцевальный коллектив, и не балет.

АА: Мы группа единомышленников и единомышечников с одной общей головой и фантазией. Секта, как нас часто называют.

А современный театр… Каждой ягодке своё время — и клубничке, и малине (улыбается). Ушло всё, ушло. Театральные истории XIX века, начало XX века — всё было прекрасно и правильно. 1960-е годы — окончание. Любимов, Гротовский, и всё, лавочка потихоньку закрывается.

То, что происходит сейчас, в хороших компаниях и с сильными именами, с которыми я тоже работаю — с Кириллом Серебренниковым, например, — это уже не относится к театру. Сейчас мы ищем форму уже не квадратного кусочка сцены, куда люди смотрят на тебя за 20 евро или за 5 тысяч рублей. Форма выбирается любая. Она уже не театральная, не персонажная, не актёрская, не костюмная, не реквизиторская, не гримёрная — с мешками под глазами и накладками на ушах, как Дракула какой-то. Цель — чтобы вечер не прошёл зря.

Мы по-прежнему хотим менять людей и дарить им новые ощущения. Но ощущения становятся жёсткими, потому что мы пропитаны миром, а мир стал жёстким. А театр — это сказка, и сказки стало совсем мало.

НМ: Тогда что такое современный МХАТ, Ленком?

АА: Это разговоры. Слово. Я считаю, что слова уменьшают количество фантазии, сразу направляют всё в определённое русло. «И он стоял у окна, спиной к нам, заложив руки за спину». Всё понятно — я увидел всю картинку. Но если я встану у окна, заложив руки за спину, без слов, и буду долго так стоять так под музыку, у людей будут другие ассоциации. Может быть, уже не я стою, и уже не у окна… Это такая форма гипноза.

Я считаю нас не театром, а группой людей. И я считаю, что мы рок-н-ролл, потому что мы, в отличие от многих компаний, делаем свои вещи. Мы не делаем пьесы, у нас нет читок, сценариев, завлитов, литконсультантов, худсоветов. Мы придумываем когда хотим, делаем что хотим. И когда мы готовы, мы выходим на публику.


НМ: Давайте обратимся к истокам: в 80-х в Санкт-Петербурге вы шокировали публику известным эпизодом охоты на птицу.

АА: Это было чучело!

НМ: Ещё более шокирующий момент — когда девушка из вашей группы бьётся головой о телефонную будку. Зачем этот эпатаж? Зачем вы таким образом вызываете бешеные эмоции? У вас же там чуть до драки не дошло.

АА: Да, бывали такие вещи.

НМ: Таким должен быть современный театр?

АА: Это было в те годы, когда люди, жившие около метро «Автово», не то что не ходили в в театр, а даже слова такого не знали. Все театры для них были в стороне: Мариинский — там, БДТ — там, МХАТ — там, а мы живём тут.

НМ: Вы хотели их привлечь?

АА: Мы хотели затащить. Мы обосновались в центре на краю города, начали в нём выступать, и поняли, что в зале сидят наши фаны, эти интеллигентные укурки, понимающие тонкости искусства… А нам нужно было, чтобы нас увидели гопники и чтобы у них что-то сдвинулось в башке. Про других понятно — они и так всё знают.

НМ: Гопники вас не закидали помидорами?

АА: Они пришли к нам из любопытства после акции на улице, посмотрели спектакль, после него подошли, и один очень классно сказал: «Вот это у вас, когда там шарик такой — я ничего не понял, но этот шарик мне просто мозги прожёг. А в чём прикол?» А потом говорит: «Я догадался: шарик-то, он когда туда, а потом вниз — у него есть такая точка, когда он ещё не долетел и опускается (речь шла о маятнике). Там же он останавливается!» Об этом я не думал. И тут я понял: да, в какой-то совершенно невидимый момент шарик останавливается, а потом идёт назад. Этот момент длится… меньше чем меньше чем меньше. То есть человек смотрел на эту вещь и понял такую штуку — что у маятника есть точка остановки. Такие вот были события.

И мы бы не затащили этих людей туда, если бы просто поиграли на барабанчике и сказали: «А теперь милости просим в открытые двери на спектакль «Красная зона» театра DEREVO!» А когда Таня врезалась башкой в телефонную будку, и полетели стёкла, то мужики сказали: «О! Пойдём посмотрим, там, наверное, щас чо-то крутое будет».

НМ: Так ведь можно до абсурда дойти. Голую женщину выпустить…

АА: Это якорь. Мне очень нужны новые люди. Молодые, тинейджеры, не театральные. Способ затащить их на спектакль может быть любой, а дальше могут быть совсем другие вещи — и красивые, и медитативные. Но затащить их нужно шоком.

НМ: Вы видите своей миссией затащить гопников в театр?

АА: Гопник не очень хорошее слово. Затащить нужно людей, которые не верят, что театр может изменить их жизнь. А я точно знаю, что какие-то фрагменты нашего спектакля могут сильно повлиять — хорошо и навсегда. Мы в этом уже самоубедились с помощью нашей благодарственной публики. Нас убедили, что то, что мы делаем, меняет людей в хорошую, позитивную сторону. Поверьте мне. Это написано, доказано, об этом есть многотомники отзывов (улыбается). Поэтому мы смело тащим к себе публику.

НМ: Возможно, вы знакомы с одним из брендов Екатеринбурга, Коляда-театром.

АА: Я в театры не хожу уже давно.

НМ: Они тоже не совсем классический театр — у них кровь плещется по сцене, артисты ковыряются в грязи…

АА: Мы это уже проходили. Уже всё, навоз со сцены смываем, кровь убираем, мягкое порно отменяем, политику-религию-бизнес убираем. Что остаётся? Остаётся самое трудное: когда на сцене нет примочек и харакири, придётся, парень, заняться поэзией. А как? — Чтобы было хорошо. — Так может, мы подвесим быка на сцене, сделаем шашлычную, всем покажем, как убивают корову? Люди любят мясо… — Нет, проходили, проходили. Пиши спокойно стихи. Делай красивые вещи. Вокруг столько грязи, тяжёлого, депрессивного — в России, да и в Европе тоже, — что я очень хочу дарить людям красивые вещи. Их осталось совсем мало.

Надо не стыдиться романтики. Не стыдиться дарить цветы, говорить хорошие слова, делать замечания людям, которые при тебе матерятся или делают что-то плохое. Не стыдиться делать мир лучше. Убрать грязь за чужим человеком на пляже в загаженном Гоа, например. Помню, привёз туда детей — пусть купаются. А там жарко и делать нечего, на жаре мозги не варят. Так я ходил и с большим удовольствием убирал пляж за нашими русскими туристами. Каждый день по три мешка дерьма. И… потом ко мне присоединились два человека! «Слушай, — один говорит, — я смотрел на тебя три дня, давай-ка вместе пометём. Ты мне что-то вставился со своей уборкой». Познакомились с ним: он начальник какого-то телеканала по спорту, я тоже человек не последний. И вот мы с ним убираем грязь. Классный был момент. Это тоже романтика.

И так же нужно убирать плохие мысли, плохую энергетику. Люди приходят в зал, у них в руках проблемы — три сумочки, и ещё сзади рюкзачок. Человек их не выпускает — сидит, смотрит спектакль: «Ну давай, подлечи меня, давай». — А ты сумочки-то опусти с проблемами! — «Нет». — Опусти! — «Нет!» Тьфу. И начинается борьба за то, чтобы он забыл эти сумочки. Тут нужен шок: дать ему матрасом по голове, чтобы он обиделся, разозлился, вскочил, забыл наконец про проблемы и начал смотреть. Надо его разбудить.

НМ: Меня удивила такая цитата: «Считают, что Питер нужно сохранять — старые здания, историю сохранять. Я считаю, что нет. Пусть это смоется напрочь, пусть поставят палатки, кибитки, построят новые дома, и исчезнет, наконец, эта дохлая история».

АА: Это кто сказал?

НМ: Это вы сказали.

АА: Товарищи! Питерцы! Я, как питерец (смеётся)… Видимо, это был день коньяка.

НМ: Вы так не считаете?

АА: Да нет, всё правильно сказано. Дело в том, что камни в Питере стали сильнее людей. Красивые камни, набережные, мощный город. Только сыпется весь. Но люди в Питере стали совсем маленького размера. В 80-е мы были наравне с этими камнями, были их достойны. Была так называемая, простите за клише, питерская интеллигенция — бабушки, говорящие сложносочинёнными, по полметра, предложениями… Люди спокойно катались на велосипедах, сидели в парке, глядели на скульптуры. Сейчас всё стало мельче. Мы пытаемся носиться, как мыши московские, туда-сюда, попискивая и выгрызая кусочки бизнеса, но это не идёт питерским людям. Народ стал быстро бегать, а город у нас медленный. Несоответствие ритмов. А то, что я залепил, — видимо, для красного словца. Но красиво сказано — кибитки, палатки…

НМ: То есть не надо разрушать старые здания, надо всё хранить и восстанавливать?

АА: Пусть стоят эти здания! Найдём место кибитки поставить (улыбается).

НМ: Вы хотите перевезти театр DEREVO в Петербург?

АА: Я не знаю, нужен ли нам театр с репертуарной политикой, с администрацией, бухгалтерией и налоговой. Нам нужно выступать и иметь свою студию, где мы делаем свою работу.

НМ: Но базироваться же где-то надо. Костюмы хранить, например.

АА: Надо. У нас есть склады в разных местах. Студия в Германии у нас прекрасная, а сцена для выступлений есть и в Питере, и в Германии, и в Москве. Боюсь, не получится у меня запереться. От нас потребуют работать много, а мы не хотим работать много. Не хотелось бы стать конвейером.

НМ: А зарабатывать?

АА: Да как-то хватает. Вот я, 59 кило, и мне, в принципе, нормально.

Я с возрастом понял, что или всё, или ничего. Сейчас мы обсуждаем гигантский кусок Питера, и если его нам отдадут, то там хватит места и на меня, и на половину Брюсселя, и на пол-Брайтона. Там очень много квадратных метров. Это старые царские конюшни, целый квартал. За него отвечает комитет по культуре, который будет решать его судьбу. Если это случится, то там будет центр, центр, центр. Это раз.

А два — мне театр не то чтобы уже наскучил, но я 36 лет выступаю на сцене. Это очень много. Очень много. Поэтому я захотел попробовать себя в музыке — и закончил две классические школы, джазовую и по гитаре. Как режиссёр кино я снял фильм «Юг. Граница», очень этим горжусь. Как режиссёр в опере я буду пробовать себя в будущем году с Теодором Курентзисом на спектакле «Свадьба» в Перми. И как режиссёр, работающий с другой компанией, я поставил с Кириллом Серебренниковым «Кому на Руси жить хорошо» в Гоголь-центре. Поработал с чужими людьми, не танцовщиками.

НМ: Какие впечатления?

АА: Обалденные. У него воспитанники — супер. Они так хотели начать двигаться, что месяц ходили в синяках и с вывихами. Мы сделали танцевальный кусок на 40 минут с ребятами, которые не занимались танцами как профессией. Это был обалденный второй акт «Пьяная ночь». За 40 минут на сцене Гоголь-театра не было сказано ни одного слова. Первый акт — драма-драма-драма, третий акт — адская драма-драма, а второй — тишина, музыка, люди только танцуют. Это было очень круто.

Я хочу попробовать разные вещи. Сольный спектакль с музыкой, поэзию почитать, книжку написать — уже дописываю. Хочу новые формы. Время-то бежит, надо стараться. Терапевтическую акцию с больными людьми хочу сделать. Поработать с сумасшедшими, понять, что такое шизофрения, выяснить, кто из нас сумасшедший — главврач или я? Это очень важно.

НМ: Спрошу про современное искусство…

АА: Тошнит. Тошнит крепко. Причём по-честному. Я пошёл в этот музей Tate Gallery в Лондоне — взял себя в руки и профигарил эту галерею по всем этажам, насквозь. Там этой кровищи, навоза, отрезанных гениталий, входа в вагину… И рядом со мной люди с таким же выражением лица, и постоянно хочется то ли руки помыть, то ли высморкаться, то ли душ принять. Это так плохо.

Пошёл в музей современного искусства у нас в Питере — в «Эрарту», где мы выступаем. Там прочесал все картины. Какие-то бесконечные фуражки, титьки — как в фиговеньком польском секс-шопе в пригороде, где обязательно какие-то кожаночки и фуражечки. А-а-а! Кошмар. И вот доходишь, наконец, до митьков, и только на митьковских примитивных картинах отдыхает голова. Но митьки ушли. Им не справиться с этим сумасшедшим позитивом. Плохо, тошнит. Не могу.

НМ: За чем всё-таки будущее?

АА: Как говорит добряк Слава Полунин, «что-то будет новенькое, хорошенькое. Ничего, всё будет хорошо». Будущее за работягами, за работой экстра-класса или люкс-класса. Миша Шемякин, например. Я не могу работать так, как он работает. Он поднимается в шесть после четырёх часов сна, тут же за карандаш, за графику, потом велосипед, потом фотоаппарат, потом книги, потом разговоры, потом контракты. После ужина опять рисунки, эскизы, перебор материалов, разбор собственного музея, в два часа в кровать, в шесть часов подъём. И так много-много лет. Но какого качества продукция на выходе! Балет «Щелкунчик» в Мариинском театре, где я принимал участие: подходишь к декорациям ближе, ближе, ближе, и они всё не рассыпаются на реквизит. Каждый шов крут. Батист — это батист, оттенки, краска, украшения — не вата, качество. Кому сейчас это надо? Это уже болезнь — делать качественные вещи.

Будущее за мастерами и подмастерьями. Сейчас мир Дерибаса. Рассыпается всё. Берёшь любую вещь, и она тут же рассыпается. И мы так же стали работать. Рассыпаются спектакли. Музыка — то, что пишется и исполняется на сцене — какая-то китаёза пошла.

На качество нужно время. Месяц, год. В день не получится — год. На спектакль нужно полтора года, чтобы он получился крутой. На пластинку — год-полтора.

НМ: Спасибо, Антон. С вами очень интересно разговаривать, у вас необычный взгляд на всё.

АА: Да не за что. На здоровье. Последнее…

НМ: Да? Заявление?

АА: Да! Что-то у меня было в голове… Сказки, сказки делайте! Придумывайте сказки. Не стесняйтесь быть поэтом.

НМ: Нужны сказки для взрослых?

АА: Нет, с со взрослыми всё понятно, нам уже пора на покой. Нужны сказки для детей. И не только «Маша и медведь», как бы это ни было хорошо. Вот у меня пацаны растут, и что им показывать? Берёшь мультфильмы за 2000 год — и всё, это уже нельзя показывать.

НМ: Вы говорите, что и интернет нельзя давать детям, что в нём слишком много лишнего, много информации.

АА: Интернет — это смерть всему. К нам пришла тихая смерть. Если мы за год-два не поймём, чем это грозит для наших мозгов, какая это всеобщая творческая деградация, то мы быстро скатимся.

НМ: Почему?

АА: Потому что с интернетом рука всегда лежит на пульсе. Ты знаешь всё, что происходит. Когда мы жили в вакууме, то было так, что ты творишь и думаешь: «А-а, вот это я круто сделал!» А если ты знаешь, что это уже сделали японцы, или Штокхаузен, или Гринвич уже всё это написал, ты не будешь это делать. Сейчас весь танцевальный народ говорит: «А-а, Матс Эк это сделал, Ноймайер это сделал, Форсайт это сделал. А мне-то что делать?» Идёт ровная полоса общего всезнания одинаковых вещей. Нет тюрьмы, чтобы ты сидел в ней без информации и копался сам в себе, выносил самое душевное и сердечное. Мы больше не погружаемся в себя, мы все наружу. Мы стали очень экстравертными людьми. Опасная вещь, опасная. Ненавижу.

НМ: Каков рецепт?

АА: Отключить интернет, это понятно. У меня его нет.

НМ: И у ваших детей нет доступа к интернету?

АА: Нет, но они в школе всё найдут.

Я им купил восемнадцать дешёвеньких телефонов Nokia, они поколбасились с ними полдня и забыли: слишком много телефонов. А когда был один, было интересно. Такой вот у меня подход.

Когда вижу мальчиков и девочек в очках минус 15, которые листают в самолётах всю эту ерунду, гоняют всякие сундучки с деньгами, думаю, что нужно просто сильно этим озаботиться. Нельзя это так пропускать, это важно. Поэтому пишем сказки и поэзию для детей. Отвлекаем детей от цифры, переходим в аналог. Всем пластинки, всем вертушки, всем магнитофонные плёнки, радиоприёмнички, кошачий глаз. Спасибо большое.


Продюсер: Надежда Махновская

Режиссёр, режиссёр монтажа: Андрей Тиунов

Операторы: Роман Бороздин, Илья Одношевин, Максим Черных

Заметили ошибку в тексте? Выделите текст и нажмите Ctrl+Enter
Комментарии
В материале:

Адасинский Антон

Будьте с нами!
×
×
Наверх^^