Воскресенье, 4 декабря 2016

Екатеринбург: -15°

$ 64,15 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 04.12.2016 € 68,47 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 04.12.2016
Brent 54,46$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 166₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

Воскресенье, 4 декабря 2016

Екатеринбург: -15°

$ 64,15 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 04.12.2016 € 68,47 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 04.12.2016
Brent 54,46$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 166₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

Воскресенье, 4 декабря 2016

Екатеринбург: -15°

$ 64,15 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 04.12.2016 € 68,47 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 04.12.2016
Brent 54,46$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 166₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

Анна Наринская, ИД «Коммерсантъ»: «Главный дефицит в нашей стране — отсутствие размышлений»

×
Разговор на Малине 31 марта в 21:45
Проблемы с видео?
В материале:

Наринская Анна

Литературный критик — о том, почему не нужно читать книги из шорт-листа премий, а что действительно стоит прочесть, а также о своих ожиданиях от российских писателей в 2016 году.


Марина Тайсина: Анна, в интервью m24.ru вы сказали: «Во-первых, разговор даёт нам интеллектуальную и нравственную карту сегодняшнего времени, а во-вторых, по ходу разговора каждый из говорящих сам себя лучше понимает». Я только просмотрела вашу книгу «Не зяблик», но поняла, что она строится как раз на разговоре с самим собой — прошлым и нынешним.

Анна Наринская: Абсолютно верно.

МТ: Вы приехали читать лекцию в Ельцин-центре. Какова его роль здесь? Это площадка для разговора? 

АН: Музейное дело у нас в стране, как и всё остальное, страшно консервативно. В представлении людей музей — это такое большое здание, где по стенам висят картинки или стоят какие-нибудь штуки. То, как сделан Ельцин-центр, даёт человеку совершенно другой опыт и, по-моему, делает его более современным — просто по тому, как эта вещь устроена. 

Я считаю, что внешнее и внутреннее очень связаны, и поэтому наличие возможности и свободы разговаривать в Ельцин-центре связано ещё и с тем, какой это музей. Он побуждает тебя к думанью про то время. К Борису Ельцину люди относятся очень по-разному; как мы прекрасно знаем, есть те, кто резко его не любят и рассказывают нам, что мы сейчас живём в какой-то прекрасной «стабильности» относительно той, предыдущей «нестабильности». Но, мне кажется, важно не то, что Ельцин-центр пытается расшатать такие представления, а то, что он вынуждает тебя на собственные мысли. Ты начинаешь сам думать про то время. Может быть, ты будешь думать и в конце концов всё равно придёшь к негативным выводам: «Нет, я считаю, что слишком рано Россия бросилась в капитализм, я всё равно считаю, что были сделаны огромные ошибки». Неважно, что ты будешь думать; главное, что это подвинет тебя на самостоятельные размышления. А это, по-моему, главный дефицит сегодня в стране. Обо всём с телевизора спускаются директивы: что ты должен думать про внешнюю и внутреннюю политику, какой спектакль хороший, а какой плохой. Мне кажется, любое место, где человека понуждают думать самостоятельно, невероятно ценно. 

МТ: Вы говорите, что нам «посылают» сверху, что читать и смотреть. Бестселлеры, собственно, тоже отражают…

АН: Вы не совсем правильно меня поняли. Это немного более тонкая вещь. Скажем, литература не настолько находится в центре государственного внимания, как кино. Если выходит фильм «Левиафан», то разражается огромный скандал на всю страну, а если выходят разные критичные относительно власти книги — той же Людмилы Улицкой, при том что она как раз автор бестселлеров, — это никого не волнует, потому что все, кто занимается идеологией в стране, считают, что люди читают мало и книжки на них влияют мало. 

С бестселлерами другая проблема. Наверное, если бы власти захотели, чтобы весь народ прочёл какую-нибудь книжку, и по телевидению два раза в день говорили бы ней, то её тираж был бы огромен. Но бестселлер — это немножко другая вещь. Во-первых, есть проблема, существующая во всём мире и связанная не конкретно с нашей властью, а с тем, что книги всё больше и больше становятся предметом коммерции. Их продают как картошку: чем больше продашь, тем богаче станешь. Это ужасно глупо и грустно. Какие бы сейчас ни были возможности интернет-продаж, главной витриной книжного дела и главной возможностью для покупки книжек всё равно остаются большие книжные магазины. И человек, зайдя туда, видит что? Дарью Донцову; ну, хорошо, Прилепина; Акунина, который очень хороший человек, но всё же не Данте; и протоиерея Тихона Шевкунова. Вот наши главные писатели. Конечно, работать надо гораздо тоньше, но это проблема мировая. К сожалению, так работает большинство книжных магазинов в мире.

МТ: Тогда зачем вообще это нужно? Мы заходим на сайт книжного магазина «Москва» и видим, что в первой десятке там — Акунин и Прилепин.

АН: Я не знаю. Мне кажется, что, опять же, это такая коммерция. Мы не можем осуждать людей за то, что они хотят больше продать и заработать. Считаю, что должна вестись работа, как в Европе, где у книжных магазинов огромные скидки на аренду… В государстве должна вестись большая просветительская работа. Тогда спрос на интеллектуальное потребление может измениться. Есть государства, у которых нет, как у нас, министров культуры, но которые при этом озабочены культурной составляющей жизни и пытаются через структуры, возглавляемые умными людьми, делать так, чтобы люди начинали видеть не только самые массовые, всплывающие наверх, лёгкие для потребления вещи, но и вещи более глубокие.

Мы с вами живём в государстве, где реально нет ни одного большого сайта или журнала под книги. И спасибо, что нет, потому что если бы они были, министерство культуры дало бы на них денег какой-нибудь Елене Ямпольской, и у нас была бы кошмарная витрина книг про православие. 

МТ: Можно ли считать победителей премий «Букер» или «Нацбест» must-read для читателей? 

АН: Это сложный вопрос. Вы спрашиваете меня как Аню или как литературного критика? Это немного два разных человека. Аня вам скажет, что нет. Не будем себя обманывать: вот человек выигрывает… Я не говорю про последнюю Нобелевскую лауреатку по литературе, которая вызвала в нашей стране невероятный ажиотаж, но получает какой-нибудь африканский писатель Нобелевскую премию — это довольно часто случается, поскольку мы знаем, что Нобелевская премия это сложная и политкорректная структура, где есть некоторая квота на писателей с разных континентов, на мужчин и женщин и так далее. И что, обязательно бросаться и читать этого писателя? Может, он прекрасен — это другой вопрос. Но я не считаю, что каждый раз, когда писатель получает Нобелевскую премию, надо бросаться его читать.

Однако все литературные премии, и российские, и нероссийские — это одно из самых работающих пиар-средств для литературы. Я считаю, что если речь не идёт о каких-нибудь совсем пошлых или фашистских произведениях, сам процесс чтения, когда человек водит глазами по строчкам — это уже очень позитивно, в отличие, например, от листания чего-нибудь в интернете. Поэтому пускай читают.  

МТ: В июле вы выступали с Борисом Куприяновым, и он сказал: «В России массово разучиваются читать». Вы тогда парировали, что это не только российская проблема. 

АН: Да. Я тогда привела и сейчас приведу пример совершенно не любимого мной, но популярного в мире и у нас писателя Бегбедера, который мне сказал в своё время: «Я своими конкурентами считаю не других писателей, а Fashion TV. Я хочу, чтобы человек, который сидит и смотрит Fashion TV, выключил телевизор и начал читать мою книжку». В принципе, я тоже считаю, что конкуренция именно такая. Я сейчас делаю проект, связанный с «Детством», «Отрочеством» и «Юностью» Толстого. Там главный герой приезжает в гости к своему другу князю Нехлюдову, а сестра этого Нехлюдова читает вслух Вальтера Скотта, и вся семья собирается вокруг неё и слушает, как она читает. Это прелестная сцена, но довольно утопично было бы говорить: «Почему же мы не читаем друг другу вслух Вальтера Скотта, а сидим в фейсбуке или вконтакте?» Это просто данность, с которой надо жить и работать, а не сожалеть. 

МТ: Вы также говорили в интервью, что признаёте «полное поражение интеллектуалов» в нашей стране. Да, литература конкурирует с Fashion TV и соцсетями, но наш читатель всё-таки более политизированный — он меньше сам ориентируется в том, что выбирать, а больше слушает, что нужно. 

АН: На самом деле, так везде. В 1990-е я училась в Америке, и там это было главной обсуждаемой вещью. Я приехала туда в тот момент, когда Буш-старший полемизировал с Клинтоном. Там было так: скажи мне, какая тебе нравится книга или фильм, и я тебе скажу, за кого ты будешь голосовать, как ты относишься к гей-бракам и так далее. По твоему культурному выбору можно было сказать, как ты смотришь на жизнь. Клинтон и Буш для американцев отличались друг от друга, как для нас сейчас отличаются Навальный и Путин — две абсолютно разные вещи. 

При нынешней политизированности мы ничего не можем поделать с тем, что мы и на культуру смотрим в контексте политики. Скандал по поводу фильма «Левиафан» не имел никакого отношения к его художественной части; более того, я знаю многих людей, которым этот фильм не понравился, но они не осмеливались об этом сказать, чтобы не объединиться в глазах других с людьми, которые его ругают, потому что он, например, ругает церковь. Мы оказались заложниками этой политизированной ситуации, потому что часто смотрим на произведение искусства и оцениваем его только по тому, на чью мельницу оно льёт воду. Таких примеров множество. 

Общество вообще делится на прогрессивную и консервативную часть, а поскольку у нас в стране сейчас страшно насаждается консерватизм… Это не только выбор между властью, которая тебе нравится, и тем, как ты голосуешь, но и между тем, какое искусство ты выбираешь. Соответственно, искусство является частью выбора вместе с выбором твоих политических взглядов. Я пытаюсь воспитать в себе некоторую изолированность от всего этого. Как критик я пытаюсь смотреть на вещи, не думая, поддерживают ли они политические взгляды, которые мне нравятся или не нравятся. Я пытаюсь смотреть на художественное произведение как на художественное произведение. В современном мире, где политика стала частью художественного высказывания, это очень сложно. 

МТ: Какова сейчас роль критика?

АН: В России — нулевая. На Западе — огромная.

МТ: Именно поэтому у нас так мало критиков?

АН: В данный момент их мало просто потому, что никто не хочет за это платить. В газете Guardian шесть литературных критиков на зарплате. У нас в газете «Коммерсантъ», которое я считаю подобием Guardian, ни одного, а во всём издательском доме — два: я и мой коллега Игорь Гулин. И это огромное счастье, потому что в «Ведомостях», по-моему, всего один критик. 

У нас культура давным-давно считается болтовнёй. Долго считалось, что совершенно любой человек может написать рецензию или отчёт. То, что критика у нас не влиятельна, тоже расхолаживает.

Профессиональная критика становится немного менее влиятельной во всём мире: стало, например, понятно, что можно уравновесить негативную заметку даже в такой важной газете, как New York Times, огромным количеством положительных отзывов на Amazon. Раньше критик мог написать в New York Times отрицательную рецензию на книгу и просто её похоронить. Когда в Америке вышел английский перевод знаменитой книги Джонатана Литтелла «Благоволительницы», которая во Франции получила Гонкуровскую премию, в New York Times вышла убивающая эту книгу заметка, и издательства просто не стали её допечатывать. 

У нас никогда не было большого, объединённого книжно-критического, магазинно-книжного мира. Не было большого общего поля. Поэтому и критика не так страшно влиятельна. Дикая гордость, когда ты пишешь какую-нибудь восторженную рецензию, и в центральном книжном магазине в Москве книга переходит с 80-го места на восьмое. Тираж этой книги — всего полторы тысячи экземпляров, и вот, может быть, она отчасти продалась. Чувствуешь себя невероятным победителем в этот момент. 

МТ: Может ли быть так, что критики в нашей стране снова станут влиятельными? Было же такое в XIX веке.

АН: Это очень интересный вопрос. Критики, которых мы вспоминаем, — кто они? Это невероятно активные гражданские критики. Когда мы читаем Белинского, его разборы нам очень часто кажутся… Не говоря уже о Писареве, который вообще детерминист и пишет, что всё прогрессивное хорошо, а всё непрогрессивное — плохо. Была востребована гражданская позиция, которая воспринималась через литературу. Главный запрещённый текст XIX века — письмо Белинского Гоголю, разговор двух людей искусства об устройстве жизни и о том, что такое свобода.

Популярными и влиятельными критики могут быть, только когда они публицисты. Когда это идёт пакетом с мироощущением и общими взглядами на жизнь. А сейчас люди, которым есть много чего сказать о жизни и которые пытаются публицистически высказаться на общественно-политические темы, не хотят париться и читать длинные книжки, потому что можно просто высказаться о жизни. 

Да, и книги пишут очень длинные. У каждого тысяча страниц. И читай. Книжный критик — ещё и довольно физически затратная профессия. Глаза портишь.

МТ: И не только, мне кажется.

АН: Не только (улыбается). И настроение портишь очень сильно. 

МТ: Была такая программа «Пророк», вы там выступали и говорили, что вам слово «пророк» вообще не нравится и что у критика всё-таки больше рекомендательная роль.

АН: Рекомендательная — это, конечно, главная суть критика. Если бы я ничего не писала, то завела бы в фейсбуке или вконтакте свою ленту, в которой бы каждый день выкладывала пять книг, которые я страшно рекомендую. Я думаю, это бы пользовалось огромной популярностью, потому что сейчас, особенно в России, нет никакой навигации. Из-за того что вся окололитературная журналистика находится в страшном загоне и падении, люди просто не знают, какие книги выходят.

Возможности критика как публициста и «пророка» минимальны, но давайте не переоценивать и культуру. Чему культура может научить людей? Недавно я написала заметку про «Чёрный квадрат» Малевича. Когда он появился, люди говорили: «Я тоже так могу». И вот сейчас ты придёшь в Третьяковскую галерею, и люди стоят около него и говорят: «Я тоже так могу». Сто лет людям пытаются рассказать, что нет, ты так не можешь, что здесь вот такой смысл. Но это никого не учит. 

Если взять все книги со времён «Дон Кихота» и вывести среднюю температуру по больнице, то окажется, что в общем это книги, которые несут гуманистические ценности. Они говорят, что жизнь человека — это невероятное достояние, что лучше любить, чем убивать. И что, они кого-то чему-то научили? Люди всё равно режут друг другу глотки. 

Культура — великая вещь, которая невероятно украшает нашу жизнь. Человеку, который любит картины, гораздо легче жить, потому что, когда его бросит возлюбленная, он может пойти в музей, смотреть на картины и забыться, а если он этого не любит, то сидит дома и плачет. Культура — велкиая вещь, но она не может исправить человечество. И уж тем более его не может исправить критик. 

МТ: Ещё одна ваша цитата: «Я так много всех ругала… Я не считаю, что это было неправильно, просто от подобного очень устаешь. Я много реагировала на какую-то актуальность, поэтому в последние месяцы я выбираю книги, которые считаю ценными для людей прочесть». Что в вашем топе ценных книг?

АН: Из того, что вышло недавно — сборник эссе Нобелевского лауреата поляка Чеслава Милоша «Легенды современности». По-моему, просто замечательная книжка. Милош примерно 1910 года рождения. И вот ему тридцать с чем-то лет, и он сидит в оккупированной немцами Варшаве и пишет эссе, посвящённые Робинзону Крузо, Бальзаку, Толстому. Там ни разу не употреблены слова «фашист» или «советский», но через обсуждение этих великих литературных текстов он работает со своей болью, в том числе политической. Работает с тем, что случилось: что его друзья идут работать на аффилированные с фашистским режимом радиостанции, что происходит предательство интеллигенции. Это не сказано прямо — он просто рассуждает о Бальзаке. Причём это написано не сложно, а где-то даже простовато. Замечательное, на мой взгляд, чтение.

Что ещё я рекомендую? Роман «Щегол» американской писательницы Донны Тартт, которая, по-моему, прекрасна. Кроме того, в новом переводе вышел её предыдущий роман «Маленький друг», который мне нравится ещё больше. Это некая аллюзия на «Убить пересмешника» с обратным знаком. Советую прочесть.

Есть замечательный австриец по фамилии Зебальд, и сейчас переиздали его книжку «Аустерлиц». Это интеллектуальный роман — в нём наблюдения, рассуждения и идеи автора гораздо важнее сюжета. Просто упоительная книга, которая говорит о тонких переменах в человеческой душе. Каждый человек понимает, что очень сложно глядеть внутрь себя, думать, что внутри тебя происходит. Эта книга — как учебник, можно читать и учиться.

Моя любимая книжка — это повесть Стивенсона «Владетель Баллантрэ». Ещё более любимая — «Остров сокровищ», но её все читали. А вот «Владетель Баллантрэ» про войну Шотландии за независимость — гениальное произведение. Прочтите. 

В интернете, по-моему, можно купить книгу, которая называется «Переговорщик» — про майора Измайлова, сотрудника «Новой газеты». Это документальная книжка, вербатим о том, как майор Измайлов переговаривался с чеченской стороной об обмене пленными во время первых чеченских войн. Это не длинная книга, и вы не сможете оторваться. Захватывающее чтение, которое не оставляет от тебя мокрого места. Единственная сложность — в том, что после него ты несколько дней болеешь. 

МТ: Что вы ждёте из новинок 2016 года?

АН: Трудно сказать. Мне бы очень хотелось, чтобы мои соотечественники наконец-то начали писать большие серьёзные книги из разряда non-fiction. Музей Ельцина, в частности, хорош тем, что это единственная большая non-fiction, которая у нас есть. Все снова заинтересовались 90-ми, но о них на самом деле ничего нет, кроме музея Ельцина и книжки Алексиевич «Время секонд хэнд», к которой можно по-разному придираться, но это действительно попытка отрефлексировать 90-е и их травму — что случилось с людьми и почему это время оказалось для них таким сложным, а для многих — просто неприемлемым. 

Я бы очень хотела, чтобы было написано о каких-то особых вещах. О референдуме в Крыму… Да не знаю, есть же потрясающие истории. Я живу в Москве как раз неподалёку от метро «Лубянка», где некоторое время назад чеченская девушка, выполняя свой шахидский долг, подорвалась в отместку за то, что убили её мужа-боевика. Потом в прессе появлялись маленькие осколки этой истории: что её насильно за него выдали, когда ей было 15 лет, что потом между ними началась невероятная любовь, которая так закончилась… Вы понимаете, какой бы в Голливуде фильм про это сняли? Это уже был бы огромный блокбастер с Натали Портман в главной роли, и у него уже было бы десять «Оскаров». 

В нашей культуре даже на уровне non-fiction нет вообще никакой рефлексии по поводу нашего прошлого и того, что с нами происходит. Вот этого я жду.

Заметили ошибку в тексте? Выделите текст и нажмите Ctrl+Enter
Комментарии
В материале:

Наринская Анна

Будьте с нами!
×
×
Наверх^^