Вторник, 6 декабря 2016

Екатеринбург: -19°

$ 63,92 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 06.12.2016 € 67,77 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 06.12.2016
Brent 54,94$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 166₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

Вторник, 6 декабря 2016

Екатеринбург: -19°

$ 63,92 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 06.12.2016 € 67,77 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 06.12.2016
Brent 54,94$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 166₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

Вторник, 6 декабря 2016

Екатеринбург: -19°

$ 63,92 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 06.12.2016 € 67,77 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 06.12.2016
Brent 54,94$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 166₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

Леонид Ханин, Ralph Appelbaum: «В США есть музеи по любому поводу. В России пока музеев мало»

×
Разговор на Малине 3 февраля в 19:31
Проблемы с видео?
В материале:

Президентский центр им. Б.Н. Ельцина, Ханин Леонид

А также

Ralph Appelbaum Associates Inc. (RAA)

Как американская компания, абсолютный лидер в создании музеев в мире, собирается завоевать рынок в России.


Екатерина Дегай: Леонид, добрый день.

Леонид Ханин: Здравствуйте.

ЕД: На одной пресс-конференции вы назвали Ельцин-центр в Екатеринбурге самым технологичным музеем в мире. Учитывая количество проектов, реализованных компанией, это очень серьёзное заявление. Почему он самый технологичный в мире?

Ельцин-центр в Екатеринбурге

Интерьер Ельцин-центра

ЛХ: Я до сих пор считаю, что Центр — самый технологичный музей в мире … на данный момент, конечно. Голограммы, которые есть в третьем дне экспозиции, аудиосистемы, масса других высокотехнологических инноваций, использованные в музее в полном объёме, в том количестве, в котором они здесь представлены, раскрываются потрясающе. Почти уверен, что следующим президентам будет непросто догнать и обогнать. 

ЕД: Много говорили о стоимости этого музея, в частности, называли сумму в семь миллиардов. Какую долю составляет технологическая часть? Можно предположить, что она занимает второе место по величине затрат после самого здания. 

ЛХ: Медийные компоненты стоят довольно много. Сделать их качественно стоит ещё дороже. Но поскольку в музее много политических вопросов, спорных и сложных проблем, которые хотелось бы описать не просто документально, но ещё и эмоционально, то другого выхода у нас не было — мы вынуждены были использовать медиа, а это дорогое удовольствие. Причём медиа может быть на уровне старого советского телевизора, показывающего в третьем дне «Лебединое озеро» — это линейный компонент, и он дорого не стоит; но нужно получить права на использование балета и музыки, и это затратно. Всё должно быть абсолютно легально. 

Ельцин-центр. Часть экспозиции под названием «День шестой»

ЕД: Мне даже не важна точная цифра затрат на ваши услуги в этом проекте — мне важно понять другое. В мире существует немного компаний, выстроивших свой бизнес вокруг создания музейных пространств. Это удивительная специализация вашей компании. К музеям долгое время вообще не относились как к пространствам, которые могут быть коммерчески успешными. Но ваша компания доказала, что это возможно. Можно ли говорить о музеях как о бизнесе, как о рынке? 

ЛХ: Вы правильно сказали, что ниша музейного проектирования довольно узкая, хотя периодически мы сталкиваемся с тем, что появляются какие-то архитектурные компании, считающие, что они в состоянии составить нам конкуренцию. Это довольно быстро решается. Архитекторы молодцы, очень креативные ребята, но есть большая разница между брошюрами, сделанными графическим дизайнером и архитектором. И то, и другое брошюра, но результат… налицо.

Что касается самоокупаемости, то сейчас есть всё больше и больше инструментов, которыми мы пользуемся. Становится всё больше специальных подсчётов и статистики, которая помогает нам ещё на стадии планирования, до перехода в концепт, объяснить и исследовать, на каких аспектах нужно делать упор, чтобы выйти на максимальные прибыли.

Национальный доисторический музей Тайваня, проект Ralph Appelbaum, 2002 год

Еврейский музей и центр толерантности, Москва. Проект Ralph Appelbaum, 2012 год

ЕД: Ельцин-центр — пространство, где есть и ресторан, и книжный магазин; там проходит много мероприятий, и всё это притягивает аудиторию. Есть версия, что одним из инструментов, который позволит выйти на самоокупаемость, станет аренда помещений под офисные площади. Насколько она кажется вам реализуемой? Использовался ли такой подход в других ваших проектах?

ЛХ: Если сдаются пространства — замечательно. Это часть бизнес-модели, которую можно предложить. Но мы всё-таки в основном считаем бизнес-модель самого музея.

Ещё один тренд, происходящий сейчас в музейном мире, в том, что музей не остаётся внутри своих музейных пространств. Современные проектируемые городские музеи всё больше выпрыгивают за пределы музейной «скорлупы», всё чаще присутствуют в самых неожиданных местах города, выходят за пределы собственного здания, являясь некими «зазывалочками» и в то же время, иногда, функциональными ларьками по продаже чего-то.

Музей музыки в Лондоне, 2002 год

Национальный исторический музей штата Юта, 2011 год

ЕД: Верно ли, что главным заказчиком во всех странах является государство? 

ЛХ: Совсем не так. Всё больше и больше корпораций, будь то нефтяные компании или банки. Был довольно интересный проект, когда IBM заказала в Нью-Йорке интерактивный парк прямо рядом с Metropolitan Opera. Он до сих пор там существует. Это такая многофункциональная стена, которая всё время меняется, потому что в неё погружают новый контент.

Стена IBM

В Филадельфии есть небоскрёб крупнейшей на Восточном побережье кабельной компании Comcast, занимающейся дистрибуцией телеканалов — в лобби у него находится колоссальный экран с разрешением 24 мегапикселя, куда различные видеохудожники постоянно подкачивают свои работы. 

Мультимедийный экран в лобби небоскрёба Comcast

ЕД: Ник Аппельбаум говорил о том, что музей должен развлекать, но не должен забывать о своей основной функции — образовывать; если он становится игровой площадкой и тематическим парком, где преобладают только технологии, то его сила, ценность, его достоинство снижаются. Как выдерживается этот баланс? 

Знаю, что у вас есть фишка: вы всегда пытаетесь выстроить содержательную концепцию, погружая человека в некий сюжет и заставляя его быть участником музея. Так, в Ельцин-центре реализована концепция семи дней, в знаменитом музее Холокоста тоже действует принцип «три акта — три этажа» и так далее. Это и есть ваш секрет, это делает вас самыми сильными?

ЛХ: Фишка есть, да. У нас определённые стандарты: если мы не чувствуем, что у нас есть возможность проявить себя в достаточной мере, раскрыть тему с нужной степенью глубины, на которой мы настаиваем, то мы просто не берём на себя проект. 

Национальный музей Первой мировой войны в Канзас-Сити, 2006 год

ЕД: Насколько в этом смысле было просто работать с Ельцин-центром? Есть семья и их представления о ценностях. Та же концепция «семи дней» была предложена вам изначально, и вам нужно было с ней как-то жить. Насколько просто выстраивалась коммуникация? Находилось ли понимание между участниками процесса?

ЛХ: Мне легко будет ответить, потому что как раз я много лет и занимался этой коммуникацией: совершенно не легко. Объясню, почему: мы, как западный бизнес с определёнными традициями и пониманием, как должно быть, пытались рассказать, как должны подаваться эти темы. В Фонде Ельцина нас всегда внимательно слушали … и очень часто отвергали напрочь (улыбается). Потом мы поняли, что это свой путь, и мы не можем настаивать. Это действительно первый Президентский центр, и мы не можем сказать: «Будете делать его по-американски?» Ответ: «А зачем?» Надо сказать, я был поражён терпению представителей Фонда, потому что они всегда делали это с максимальным уровнем достоинства, без ненужных эмоций. 

ЕД: Я правильно понимаю, что концепция, с которой вы победили на конкурсе, в итоге не была реализована, а была реализована другая?

ЛХ: «Семь дней» были предложены не нами, это концепция режиссёра Павла Лунгина. Но наша концепция «маховика» пространственно никуда не ушла. Это обусловлено круглой формой здания. Борис Николаевич сидит на президентской площади и смотрит слайд-шоу, и к нему можно подсесть и сделать селфи — если вы по-настоящему подумаете, вот эти лопасти, входы и выходы из каждого дня отцентрованы по тому месту, где он сидит. Он так и остался тем самым маховиком, а мы, передвигаясь по музею, нашими эмоциями и любопытством эти лопасти двигаем — будь то метафизически или реально. 

ЕД: Вы рассказывали, что одним из главных параметров при создании музея был расчёт пространственной циркуляции — то есть вы думаете о том, как человек будет перемещаться и какое время в каком месте он проведёт.

ЛХ: Без этого никак. 

ЕД: Это делается экспериментальным путём?

ЛХ: Многие вещи делаются экспериментально, многие — через определённые модели и специальные таблицы.

ЕД: По вашим расчётам, человек проходит экспозицию в среднем за полтора часа. 

ЛХ: Да, если он смотрит 80% медийки в стопроцентном объёме. Что непросто, потому что её много. И совсем немногие посетители заныривают в интерактивные тач-скрины, а они — как колодец. Там много информации. И надо сказать, представители Фонда на этом настаивали — располагая большим количеством документов и фотографий, они не хотели ограничиваться тем, что может влезть или не влезть на стены. 

Я по-настоящему восхищён любопытством посетителей. Я даже не ожидал, что столько людей будут останавливаться и рыться в этих айпадах. Я две недели спрашивал на выходе из музея у разных возрастных групп, что им больше всего понравилось, и в своей голове был уверен, что на 60% знаю их ответы. Но они были совершенно неожиданными.

ЕД: А что, по вашему мнению, им должно было больше всего понравиться?

ЛХ: Мне казалось, всем будут нравиться технологические фишки. И это правда, многим они нравятся. Но кому-то вдруг нравится небольшой уголок, где рассказывается о смерти матери Бориса Николаевича — для меня такое любопытство оказалось неожиданностью. И это место нравится многим.

ЕД: Сейчас ваша компания работает над проектом «Музей будущего» в Бразилии. 

ЛХ: Он уже практически реализован.

Музей будущего в Бразилии

Футуристический архитектурный проект реализовали в портовой зоне Рио-де-Жанейро

ЕД: Это принципиально другая история — создавать музей того, чего ещё нет. 

ЛХ: Я видел медийку, которую там собираются использовать. Это тема мечты, тема желаний. Бразильцы хотят обрисовать в нём некоторые тренды и сделать его местом, которое будет всё время развиваться: мысли разные, и медийку можно постоянно менять.

ЕД: Возвращаясь к тому, как организована работа в вашей компании: насколько верно, что помимо архитекторов, конструкторов, дизайнеров и историков там работают, например, поэты и астрофизики? В 99-м году про нью-йоркский офис писали, что такие люди там есть. Так ли это? Какой функционал они выполняют в компании?

ЛХ: При таком размере компании многие проекты идут параллельно. Может параллельно вестись 40 проектов. В какой-то момент мы делали планетарий в музее натуральной истории в Нью-Йорке, и чтобы продумать, как подать всё это и взрослым, и детям, там были астрономы и физики. Они не всё время работают — иногда их нанимают в связи с проектом. Но писатели — люди, которые могут системно подойти к любой задаче — работают постоянно. 

Музей натуральной истории в Нью-Йорке

ЕД: Как принимается решение, какой из офисов компании будет вести тот или иной проект? Например, в создании Ельцин-центра был задействован нью-йоркский офис. 

ЛХ: У нас была непростая задача, и мы понимали, что сможем найти в Нью-Йорке сотрудников, способных с ней справиться. 

ЕД: То есть выбираете по принципу того, где есть специалисты высочайшего уровня именно для этой задачи? 

ЛХ: Да. В Нью-Йорке была возможность нанять команду из правильных людей, поэтому он стал неким хабом для этого проекта. Хотя часть работы делалась и из лондонского офиса. Специалисты путешествуют между офисами: один человек в течение месяца работает над проектом в Китае, а потом должен вернуться и опять работать в Нью-Йорке. Многое зависит от нагрузки. 

Национальный музей Шотландии в Эдинбурге

ЕД: А что представляет собой российский офис? 

ЛХ: Это пилотный проект. Там есть своя полноценная команда — пока не очень большая, но мы планируем развиваться. Многое будет зависеть от нагрузки, но они одновременно ведут три разных проекта, о которых я пока говорить не собираюсь. Нельзя. 

ЕД: Планирует ли компания реализовывать другие проекты в России? Есть Ельцин-центр, есть музей толерантности в Москве. Что-то ещё может возникнуть?

ЛХ: Возникло и есть. Мы занимаемся разработками проектов в разных стадиях. Сейчас, наверное, будет больше проектов. Мы будем придумывать и делать медиа, но, возможно, не будем заниматься стройкой, потому что в России появляется всё больше подрядчиков, способных конкурировать по качеству с европейскими. В музейном деле качество играет очень большую роль: это не просто интерьеры — это интерьеры, по которым ходят тысячи и тысячи людей. Требуется определённая культура производства, и она в России уже есть. 

ЕД: Если рассматривать Россию в мировом контексте, то на каком месте мы в музейном деле? Насколько хороши наши музеи по сравнению с музеями других стран?

ЛХ: Мы никогда не проводили таких исследований, я могу говорить только интуитивно. Центр толерантности, Ельцин-центр, музеи современного искусства типа «Гаража» находятся на самом высоком уровне. Может быть, ещё невелико их количество; хотелось бы, чтобы таких проектов было значительно больше. Думаю, не только мы, но и москвичи и жители регионов с удовольствием бы поддержали это. Просто это займёт время. 

Вообще, в России музеев совсем немного. Вы удивитесь, но в Штатах музеи есть по любому поводу. Для нас это, конечно, хорошо, но иногда создаются просто смешные музеи.

ЕД: Можно ли воспринимать Россию как интересный для вашей компании рынок, где места для создания музеев ещё очень много?

ЛХ: Конечно. Иначе мы бы и не открывали здесь офис. Он ведь открывался не под проект Ельцин-центра, а исходя из перспективы. С нами часто контактируют и обращаются из самых разных сфер. 

ЕД: Надеюсь, кризис не скорректирует всерьёз ваши планы. 

ЛХ: Кризис делает интересные вещи — он даёт людям определённую адекватность, а также ощущение времени. Многие музейные проекты занимают огромное количество времени. В кризис люди, которые до этого суетно и суматошно занимались зарабатыванием денег, вдруг задумываются о вечном или о том, что они хотят передать следующему поколению, рассказать о том, что они сделали. Они понимают, что это займёт много времени, и теперь это время у них есть.

Смотрите также:

Режиссёр Павел Лунгин — о своей концепции «семи дней» для Ельцин-центра

Татьяна Юмашева: «В день рождения папы мы и сейчас собираемся всей семьёй»


Продюсер: Марина Тайсина

Режиссёр монтажа: Инна Федяева

Операторы: Роман Бороздин, Максим Черных

Заметили ошибку в тексте? Выделите текст и нажмите Ctrl+Enter
Комментарии

Реклама
на Малине

Давайте мы вам перезвоним и расскажем, что и как!

Будьте с нами!
×
×
Наверх^^