Воскресенье, 11 декабря 2016

Екатеринбург: -12°

$ 63,30 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 11.12.2016 € 67,21 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 11.12.2016
Brent 54,33$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 101₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

Воскресенье, 11 декабря 2016

Екатеринбург: -12°

$ 63,30 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 11.12.2016 € 67,21 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 11.12.2016
Brent 54,33$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 101₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

Воскресенье, 11 декабря 2016

Екатеринбург: -12°

$ 63,30 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 11.12.2016 € 67,21 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 11.12.2016
Brent 54,33$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 101₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

Пётр Фёдоров: «Сниматься в рекламе честнее, чем сниматься в фигне»

×
Разговор на Малине 19 октября в 20:37
Проблемы с видео?
В материале:

Фёдоров Пётр

Большой разговор со звездой «Дуэлянта» и «Ледокола» о том, как защитить профессию от себя самого.

Подкаст

Ольга Чебыкина: Пётр! Спасибо, что пришёл.

Пётр Фёдоров: Оля! Спасибо, что позвали. У вас тут великолепно. Я и город наконец посмотрел.

ОЧ: Сейчас понедельник, девять утра. Вчера я была на предпремьерном показе «Ледокола», и в полдесятого вечера ты ещё общался зрителями. Сегодня в восемь утра у тебя уже было интервью на радио. Моё «спасибо» содержит комплимент за такую работоспособность.

ПФ: Я приехал один из творческой группы «Ледокола», поэтому приходится за всех отвечать. С другой стороны, любовь людей тоже достаётся только мне (улыбается). Не буду делиться ни с Пускепалисом, ни с Палем — ни с кем.

ОЧ: Это контрактные обязательства или реальная самоотдача? Может быть, ты ещё просто не пресытился зрительским вниманием?

ПФ: Сложный вопрос. Я сильно устаю от того, что связано не с самой профессией, то есть с творчествов, а с многочисленными поездками, чтобы сделать картину ближе к людям.

Последний раз я был в Екатеринбурге десять лет назад — мы привозили сюда «Обитаемый остров». Тогда это было круто: мы облетели за неделю 15 городов, и я по молодости совсем ушатался. Сейчас сложные времена, и я ценю эти поездки: у продюсеров мало денег, и это серьёзная штука — вот так по стране ездить. Я ответственно к этому отношусь. Кто-то занимается профессией только ради этого, я — немного ради другого. Но я ценю такие моменты. Особенно последние два фильма, «Ледокол» и «Дуэлянт», не просто дорогие сердцу картины, но, мне кажется, первые симптомы нового российского кинематографа, за который я по-честному горд.

В этом году мы как на Олимпиаде. Нам нужен успех и нужно доказательство, мы хотим понять, что люди хотят смотреть. Мы хотим верить, что им нужны, при всём уважении, не только такие фильмы, как «Жених», но и настоящее драматическое кино. Я всех приглашаю и на «Ледокол», и на «Дуэлянта», кто ещё не смотрел. Это круто, это по-честному.

Есть тонкий и хитрый момент: ничего нельзя присваивать. Изначально же любят не актёров, а персонажей. Большая ошибка — взять и присвоить качества персонажа. Скорее всего, ты не настолько крут, как твои герои. Сериал «Клуб» был моей первой большой телевизионной работой; телевизор много раз тебя показывает, делает людям «инъекцию», и когда молодёжь на меня побежала, я был немного растерян. Но потом я понял, что это кредит доверия от целевой аудитории, и я теперь обязан развиваться, чтобы эти люди тоже росли, умнели, интересовались другими картинами. Очень важно самому не глупеть и развиваться.

Поэтому я берегу народное внимание. Надо аккумулировать его хорошими фильмами, как повар, который готовит на кухне. У нас в кино ни один артист не может обеспечить кассу, но может ответить за качество «еды». Я не имею права отравить народ. Фильм может понравиться или не понравиться, но мы не отравляем людей.

ОЧ: Мне «Ледокол» понравился. Я шла со скепсисом, потому что фильмы-катастрофы не мой любимый жанр, и стилизация эпохи советского времени всегда кажется немного пластмассовой, потому что я это время ещё застала.

ПФ: Я тоже переживал. Это реальная история, мы прикасаемся к истории людей, которые живы и смотрят картину. Но кино обязано где-то докручивать, чтобы было интересно. Валентин Филиппович Родченко, мой прототип, посмотрел, и ему понравилось. Он сказал, что это интересно. Но в нюансах там много допущений; например, в вертолёте не может быть одного пилота — должен быть ещё механик.

Наш фильм претендует на внимание большого зрителя и выходит на многих экранах; такие большие картины всегда вынуждены обслужить это внимание, и жанр фильма-катастрофы… Мне всегда кажется, что «фильм-катастрофа» — это когда фильм не получился (улыбается). Но в блокбастере, конечно, мы вынуждены приукрасить события и погромыхать, чтобы было интересно. Формулу мейнстрима в своё время придумал Джеймс Кэмерон — под вкусным, богатым соусом у нас всё-таки упакована какая-то мысль.

А по поводу территории детства… Стилизация — это очень трудно. Я всегда с боязнью подхожу к этим моментам.

ОЧ: Шапок-петушков и самовязаных свитеров для стилизации недостаточно. Там люди, лица другие.

ПФ: Да, физиогномически это тоже непросто. Но этот фильм делали люди нашего с вами возраста; это фильм от людей, которые находились в зоне какой-то романтики. Это территория нашего детства. И я надеялся, что Коля Хомерики, тонкий авторский режиссёр, принесёт в нашу большую штуку пронзительную ноту. Где-то ему это удалось сделать. Он молодец, потому что в таких картинах всегда опасно скатиться в нечто картонное, а это нам совсем не интересно.

ОЧ: Ты упомянул прототипа. Ты к нему ездил, общался…

ПФ: Да, я его нашёл. Валентин Филиппович Родченко — вот такой мужик.

ОЧ: Я читала в интервью, что он живёт под Петербургом чуть ли не в сарае — в весьма и весьма скромных условиях. Сам он из Луганска, вернулся туда, чтобы восстановить разбомбленный дом отца, и теперь живёт.

Ты уже сказал, что снимаешься в кино не для моментов славы и не для очереди за сэлфи с тобой. А для чего? Поэт в России больше, чем поэт — и про актёра, наверное, можно сказать то же самое. В чём твоя миссия? После визита к герою Советского Союза, который живёт в сарае, не захотелось ли тебе, пользуясь именем, известностью и связями, звонить в кабинеты и говорить: «Какого фига вообще»?

ПФ: Это всегда тонкий и сложный момент — вписаться за кого-то, за какие-то зубы ответить, особенно когда речь идёт о гордых героях. Но Родченко живёт не в сарае. Это посёлок Солнечное-2 — государство так заботится о беженцах и людях с войны, чтобы им было где жить. Я точно понимал, что самой большой ошибкой будет не пригласить Валентина Филипповича как минимум на премьеру. Он был с нами в Москве и в Питере, сейчас мы вернёмся и посмотрим, что будет дальше.

Очень страшно, что люди подумают, что я делаю это всё ради пиара. То же самое касается многих моих коллег и благотворительности: мне часто кажется, что в этом есть какой-то пиар. Я не знаю, как это работает… Что касается гуманитарной помощи Луганску и Донецку, я знаю, как там всё идёт, и понимаю, что если ты хочешь реально помочь людям, это нужно делать за рамками камер и интервью. Это должна быть твоя личная ответственность и история. И конкретным людям-героям, и конкретным детским домам нужно помогать буквально.

Единственный мой старший коллега, который находится у меня перед глазами, — это Константин Хабенский, оказывающий ребятам настоящую помощь своими актёрскими школами. Всегда опасно обмануть людей, подарить им ложную мотивацию — и мне кажется, Костя даёт настоящую мотивацию. Он снимает ребят в кино, он их развивает. Это круто. Об этом мало пишут, мало знают…

ОЧ: Константин сам не любит давать интервью. У него в жизни была непростая ситуация, а журналист — не самая корректная профессия.

ПФ: Это касается любой ситуации в жизни, любого повода — не хочется, чтобы его раздербанили и он стал только поводом для интервью. Я и Валентину Филипповичу желаю сил и здоровья; мы с ним не прощаемся. Он очень крутой дядька. Всем молодым людям, а не только актёрам, нужно почаще общаться с такими людьми.

Что касается нахождения в профессии, то я надеюсь, что я на своём месте. Мне это интересно, меня это определяет. В 17 лет я это не совсем понимал; только на третьем курсе стал совершать самостоятельные шаги. Во всех творческих профессиях, от шахтёра до актёра, ты счастлив, если ты на своём месте. Я работаю в кино, и мне это интересно, я вижу в этом смысл моей жизни.

Главное — не поступиться, не оказаться не на той трибуне, не в тех руках. Актёры часто забывают, что несут огромную нагрузку, даже если не отдают себе в этом отчёт. Если тебя показывают по телевизору и в зале, где сидит много людей, то ты находишься на трибуне и не имеешь права на создание программы по одебиливанию населения некачественными продуктами. Часто популярные актёры сталкиваются с возможностью заработать деньги на не очень качественных продуктах. Это опасно. Здесь нужно быть аккуратным, выдержанным, и где-то защищать профессию от собственного участия в дурацких проектах.

ОЧ: Пропускал ли ты все свои проекты через это сито даже в ранние творческие годы? Объединяя эту тему с благотворительностью: не так давно сюда приезжала Чулпан Хаматова, также рассказывала про свой фонд, и хотя я солидарна с тобой по поводу пиар-нагрузки, её тоже отодвигаю в сторону. Ей верю.

ПФ: Да, да. У неё большая история. Она молодец.

ОЧ: Она также говорила, что есть актёрские работы, за которые стыдно.

ПФ: Конечно, есть. У всех есть. И пока ты молодой человек, ты не всё понимаешь, но хочется за всё хвататься. Главное — попасть в хорошие руки. У меня была хорошая прививка настоящего кинематографа: это был фильм Леонида Марягина «101-й километр». Тогда я даже не понимал, хорошо это или плохо; мне было 17 лет, я очень боялся — на первом курсе сразу же главная роль. Там сапогом по морде били за каждый неправильный дубль — фильм снимался на плёнку… Сейчас я уже понимаю, какой это был хороший фильм, и с какими кинематографистами — с Марягиным, с оператором Юрием Невским, с художником-постановщиком Михаилом Нижинским — мне довелось поработать.

Потом я попал в руки к Валерию Ахадову. Потом, пока я учился в институте, было несколько странных работ… Лишь не так давно я наконец-то получил возможность не смешивать съёмки и работать однолинейно. Я делаю две работы в год, и никаких пересечений быть не может — иначе ты лишаешь себя инструментария и вообще сам себя обманываешь. Организм не может быть на 100% везде. Уже сейчас я отвечаю за каждый свой шаг и несу большую ответственность перед аудиторией.

ОЧ: Но денег получаешь меньше. Тебе хватает?

ПФ: Да, денег меньше. Иногда бывает голодная весна (улыбается). Но это тот самый момент. Когда я был помоложе, думал, что буду известным, будет успех… Мне казалось, что успех — это история соглашений, а оказалось, что это история отказов. Меня спрашивают: «Вы часто отказываетесь?» В основном. «А есть какие-то табу?» Есть. Они все на почте. «Может быть, вы кого-то никогда не сыграете?» Просто никогда не надо играть в плохих фильмах, а таких предложений большинство.

Надо защищать профессию от себя. Иногда, чтобы удержаться от нюансов, можно даже… Я впервые принял участие в рекламе, и мне кажется, что это честнее, чем сниматься в какой-то фигне.

ОЧ: Ты крайне рано пришёл к этой мысли. Я общалась с гораздо более зрелыми по возрасту актёрами, и они говорили, что к ним эта мысль пришла поздно.

Ещё про возраст: мне казалось — и сейчас ещё немного кажется, — что в «Ледоколе» всё было круто и хорошо, но этого капитана должен был играть человек постарше. То же самое — «А зори здесь тихие…» Тебе дают роли людей, на которые просятся актёры более старшего возраста.

ПФ: Это интересный момент, и спасибо за классный вопрос. Я тоже всегда за это переживаю. На «Ледоколе» я говорил Коле Хомерики, что в 33 года я не молодой, но в жизни 30 лет — самый молодой возраст для капитана. Когда я приехал к Родченко, он мне сказал, что стал капитаном в этом же возрасте, в 30 лет. Я спросил: «Что это значит?» — «Это просто значит, что ты очень устал, потому что уже много видел».

А «Зори»… Там я даже физиологически 20 килограммов набирал. Советское время, а особенно военное время, требует от нас как от актёров внутреннего взросления. В 30 — на 40, в 20 — на 30.

Мне хотелось быть ближе к книге. Я обожаю фильм Ростоцкого, но мы не могли себе позволить, чтобы у нас получились дедушка и внучки. Это молодые люди, которые должны делать детей. В книге есть целая глава про то, что в день, когда к Федоту Евграфовичу Васкову приехали эти девки, ему исполнилось 30 лет. Это важный момент.

Очень здорово, что сняли современную экранизацию, потому что многие молодые люди не знают таких советских авторов, и современная драматургия не выдерживает критики. Я не вижу хороших современных сценариев про Великую Отечественную войну. Поработать с классикой очень ценно.

Когда мы снимали с Ренатом Давлетьяровым, режиссёром «А зори здесь тихие…», следующую картину («Чистое искусство»), Саша Вдовенко — наш самый лучший стедикамщик — подошёл ко мне и говорит: «Петя, а сколько тебе лет?» — «Тридцать три». — «Да ладно». — «Да». Он говорит: «Мы вчера с мужиками смотрели «Зори» и спорили; я был уверен, что тебе 40». Я понял, что надо худеть… Это интересный момент. Штанов и усов недостаточно. Всегда надо делать что-то ещё внутри.

ОЧ: Играть в одной картине с наикрутейшими напарниками — по-прежнему сложное испытание? Как было, например, с Машковым? Он же глыба.

ПФ: Это глыба. Это очень телесно. Как раз самое сложное — когда нет таких людей, которым хочется смотреть в рот и брать с них пример. В кадре всегда должен быть момент обучения и момент поединка. Мизгирёв очень круто организовал: мы с Машковым ни разу не встретились, кроме как в кадре. Это немного ринг, и это мощнейший инструмент, особенно когда он антагонист, и мы друг с другом весь фильм боремся. Это было очень круто. Не надо разбазаривать вещи, которые могут быть для актёра крутейшим инструментом. Много наобщавшись в коридорах, ты уже не можешь этим воспользоваться. Общаться можно после фильма. Владимир Львович — крутой мужик, потрясающий актёр, и он такой один.

ОЧ: У тебя уже был опыт съёмок в Америке.

ПФ: В Америке был опыт съёмок в русских фильмах. Мы ездили туда с «Взять Тарантину» и ездили к Снуп Доггу с «Одноклассниками». Я снимался в американской картине («Фантом»), но это режиссёр Крис Горак приезжал к нам снимать про инопланетян в Москве. Фильм не очень получился.

ОЧ: Ты заглядываешь туда одним глазом? Есть же Козловский, которого, судя по тому, что транслируют в прессе, в Америке приняли и снимают. Это ориентир для тебя?

ПФ: Нет, это для меня никакой не ориентир. Девчонки тоже снимались — Юля Снигирь, Света Ходченкова, причём у них было поинтереснее, чем у Дани. В плане материала лучший опыт у Светы — жанровое кино, «Люди Икс».

Есть такая поговорка «сняться можно, остаться не особо». Чтобы интегрироваться в Голливуд, нужно много времени. Я столько лет потратил на успех в профессии в этой стране, что никогда этого не предам. Мне интересно сотрудничать и с Голливудом, и с Европой, я учу английский язык, но закладываться и предавать то, что я потратил здесь, — ни в коем случае.

Более того, мы никогда не сможем иметь отношение к сути своей профессии, если будем делать свою работу не здесь. Мы, как грибы, должны быть в своём лесу. Не то чтобы «где родился, там и пригодился», но разобраться в смыслах русской души можно только здесь. А играть в Голливуде плохих русских… Ну, в жанровом кино — да. Контакт интересен, и я ни от чего не закрываюсь, но специально уезжать и сидеть там на агентах я не собираюсь. Мне здесь есть чем заняться, и это интересно.

ОЧ: Не обидно ли, когда про тебя, при твоём количестве ролей и подготовке, говорят: «Этот, который на Колина Фаррелла похож»?

ПФ: Нет, меня это не цепляет, меня это улыбает. Это абсолютно нормально. Я сам никогда не знаю фамилий. Колин — прекрасный артист. У нас просто брови похожи, а так он сумасшедший ирландец. Надо нам с ним братьев сыграть в российском сериале (улыбается). Я его приглашаю.

Это нормально. Когда мы в «Ледоколе» снимали сцену собрания, Хаев, Пускепалис, я и кто-то ещё должны были первыми выбежать из комнаты, а за нами вся команда. Снималась большая массовка, набранная на местности. Второй режиссёр объясняет: «Капитан и старпом пойдут в дверь, потом вы начинаете плавно уходить за ними». Кто-то спросил: «За кем? А, я понял: за усатым, за лысым и за толстым!» (смеётся). Я к нему подошёл, похлопал по плечу: «Братан, это народные артисты». Да это нормально. «Тот, который на Фаррелла похож» — почему нет?

ОЧ: Тебе приписывают цитату про отечественную киноиндустрию, что это «восемь человек, которые снимают двадцать других человек».

ПФ: Это проблема отсутствия конкуренции, в нашей стране она вообще присутствует во многих областях. У нас один такой Владимир Владимирович, один такой Владимир Львович, и одни такие тут все. Это надо дёргать.

ОЧ: Как это преодолеть?

ПФ: Работать, работать, по-честному работать. Всем делать свою работу интересно, чтобы людям хотелось попадать в эти области на новом качественном уровне. Очень важно привлечь внимание людей к нашему кино, чтобы все поняли, что мы, русские, делаем вот такие фильмы. Пусть новые и новые люди смотрят и завидуют: «Да, мы хотим туда. Мы хотим в журналистику, мы хотим в кино…» Фигачить надо. Как бы ты к кому ни относился, главная гражданская позиция — хорошо делать свою работу. Понимаешь ты что-то по жизни или нет — просто фигачь, и всё.

ОЧ: Это была история про патриотизм? У тебя была работа у Буслова в «Родине» — она про поиск современного определения патриотизма, и это же слышится в твоих словах о том, что ты хочешь работать здесь.

ПФ: Патриотизм для меня — это любовь к профессии. Картонный патриотизм — это плохо. Понятно, что государство надо вдохновлять, но для меня патриотизм — это и в ранке поковырять, и к врачу сходить. Не замалчивать, а поднимать вопрос. Какие-то вопросы может поднять журналистика, какие-то — кино. Но кино не может отвечать на эти вопросы — тогда это уже умничанье, а это к кинематографу не относится.

У нас были в своё время картины, которые мы делали сами — и «Россия 88», и «Гоп-стоп», и Петина картина, которая очень дорога моему сердцу. Это всё мыканья русской души, и это сделано с нашей болью и любовью к стране.

Я считаю себя патриотом, я очень люблю страну. Просто патриотизм выражается не в том, что ты ходишь с белыми или красными лентами. А актёры — это вообще фантомы. Публичность часто предлагает такую дорожку — возможность быть ангажированным…

ОЧ: Да, а потом в Госдуму.

ПФ: Лучше это делать тоньше. Многие сильно проиграли, пойдя в политику и потеряв огромную часть народной любви, которую в жизни заработали. И твои фильмы не особо начинают смотреть. Тут можно ошибиться, обмануться, поэтому всё должно быть тоньше. Я определяю патриотизм только любовью к профессии и честностью.

ОЧ: Мне очень понравился твой инстаграм. Сложилось впечатление, что ты созерцатель -в нём много пейзажей, города, здания, улицы, фонари, как будто ты наблюдаешь и впитываешь этот мир. При этом никаких дебильных сэлфи или чего-то подобного.

ПФ: (улыбается) Спасибо. Я действительно созерцатель. Нет ничего прекраснее нашего мира. Мне кажется, инстаграм для этого и нужен. Мы столько фотографируем на телефон, и все эти фотографии — цифровой хлам. А тут что-то увидишь, сфотографируешь, выложишь, и эта фотография куда-то полетела, она где-то есть. А тебе хватает памяти на музыку в телефоне. Нет этой фотографической раковой опухоли.

Себяшки и коммерциализация — не для меня. Все мне пишут: «Мало тебя». Меня достаточно. Я вообще фантомом должен быть. Венсан Кассель правильно сказал, что меньше надо себя показывать людям.

ОЧ: Да, под пейзажной фотографией девчонки всё равно пишут: «Петя, ты такой красавчик, почему ты не фотографируешь себя?» И таких комментариев миллион.

ПФ: Это нормально. Многое, что происходит в инстаграмах моих коллег, меня очень пугает.

ОЧ: Оттуда же я узнала про твою музыку. Она крутая и очень интересная. Откуда у тебя на это время? Тебе не хватает кино, чтобы выразить всё что угодно?

ПФ: Я не знаю, актёр я больше или музыкант. У нас молодая группа Race to Space, я её очень люблю. Кино и музыка совсем разные вещи, но они про одно. Если в кино я кайфую и получаю энергию от того, что через притворство мы пытаемся затронуть природу и движемся к настоящему, то музыка — это живая энергия в первозданном виде. Я считаю, что самое главное в музыке — не то, что ты делаешь в студии, но твой выход на сцену. Это первобытный момент.

У нас нет никаких компьютеров и ничего цифрового, это абсолютно аналоговая история. Всё по-честному, и это непередаваемое ощущение. Очень надеюсь, что мы приедем в Екатеринбург; вчера у меня уже была попытка договориться с первыми ребятами.

ОЧ: Именно с концертом?

ПФ: С концертом. Обязательно.

ОЧ: Энергия живых людей — это же то, про что говорят актёры, разделяя для себя и для зрителя работы в кино и в театре.

ПФ: В театре есть четвёртая стена. А в музыке — вот они мы все. Это безумие. Говорят, что ритм — это от дьявола; нет, нифига. Это чисто первобытный момент. Ты сам с ними танцуешь… Это круто, поверьте. Театр всё равно чуть отмороженный; обожаю театр, но не думаю, что это моё ближайшее время. И на него не хватает времени. Моя жизнь — кино и музыка.

Ведущая: Ольга Чебыкина

Оператор: Максим Черных, Илья Одношевин

Режиссёр монтажа: Андрей Тиунов

Заметили ошибку в тексте? Выделите текст и нажмите Ctrl+Enter
Комментарии
В материале:

Фёдоров Пётр

Реклама
на Малине

Давайте мы вам перезвоним и расскажем, что и как!

Будьте с нами!
×
×
Наверх^^