Пятница, 9 декабря 2016

Екатеринбург: -31°

$ 63,39 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 09.12.2016 € 68,25 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 09.12.2016
Brent 53,84$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 101₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

Пятница, 9 декабря 2016

Екатеринбург: -31°

$ 63,39 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 09.12.2016 € 68,25 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 09.12.2016
Brent 53,84$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 101₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

Пятница, 9 декабря 2016

Екатеринбург: -31°

$ 63,39 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 09.12.2016 € 68,25 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 09.12.2016
Brent 53,84$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 101₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

Евгений Брагин, заместитель гендиректора УГМК: «Про НДТ я говорил, писал и разные бумаги по министерствам рассылал ещё в 2006 году»

×
Разговор на Малине 22 июля 2014 в 18:40
Проблемы с видео?
В материале:

Брагин Евгений, УГМК

НДТ — аббревиатура, которую предстоит запомнить всем. Почему металлурги так бьются за введение «наилучших доступных технологий».

Смотрите также:

Евгений Брагин, заместитель генерального директора УГМК: «Небоскрёбы в Екатеринбурге — это инфраструктура на вырост. Даже если они сегодня не очень востребованы, обязательно придёт их время»


Екатерина Дегай: Добрый день, Евгений.

Евгений Брагин: Добрый день, Екатерина.

ЕД: Прежде всего, хочу поздравить вас с днём металлурга, который для вас как Новый год — можно подводить итоги от дня металлурга до дня металлурга. С каким ощущением вы заходите в новый год?

ЕБ: Наша компания заходит с хорошим ощущением, потому что в цветной металлургии чёрт оказался не таким страшным, как его малевали. Не сказать, что всё легко, но всё неплохо. 

ЕД: Сейчас кажется, что у металлургов всё вообще не очень, особенно в чёрной металлургии, потому что ёмкость рынка с развитием новых технологий уменьшается, и вместо чёрных металлов всё больше используются композитные материалы и цветные металлы.

ЕБ: Нет-нет, ёмкость рынка не уменьшается. Она всегда только увеличивается, потому что если у вас растёт рынок, вы начинаете строить больше. Есть старая пословица, которая цитирует безымянного арабского шейха: каменный век кончился не потому, что кончились камни. Объём использования камней в экономике непрерывно возрастает с каменного века, хоть на душу, хоть массово. То же самое происходит с чёрными металлами. Я бы не сказал, что какие-то возможные кризисные явления на этом рынке связаны с развитием технологий.

ЕД: Но цены на металлы падают?

ЕБ: Цены падают в связи с перепроизводством, в связи с тем, что мощностей и металла много. Происходят колебания рынка, но они происходят всегда и для всех металлов. Я не думаю, что это приговор навсегда и плохая карма. Будет тяжёлый период, будет и период лучше. 

ЕД: Но ведь конкретно на медь цены относительно 2013 года упали.

ЕБ: Конкретно на медь цены на уровне 2013 года, они никуда не делись. Как 7000 стоят, так и стоят. 

ЕД: В годовом отчёте «Уралэлектромеди», флагманского предприятия вашего холдинга, по итогам 2013 года указано сокращение объёмов реализации на 1,2 миллиарда рублей. И чистый убыток у вас был достаточно большой — 155,8 миллиона рублей. Или это нормальные цифры?

ЕБ: Нет, конечно, цифры могли быть и лучше. Но, во-первых, растут издержки и тарифы монополий, поэтому появляются убытки. А во-вторых, надо понимать, что внутри компании каждый год происходит перераспределение, кто какой объём продукции для какого предприятия производит. Соответственно, показатели по отдельному предприятию могут меняться резче, чем в целом по компании. У нас в целом по компании ситуация получше. 

ЕД: Вас послушаешь — как будто бы и нет проблемы. Но когда общаешься с разными представителями металлургических компаний, есть чувство, что они явно сокращают издержки и везде стараются подэкономить.

ЕБ: Мы этим всегда должны заниматься. Это не значит, что мы должны сокращать издержки только когда происходит кризис. 

ЕД: А кризис в металлургии сейчас есть?

ЕБ: Тут мы уходим в другой вопрос: что такое кризис. То, что спрос не растёт так, как кому-то бы хотелось, это факт. То, что спрос внутри России сокращается, и в первом полугодии достаточно сильно, это тоже факт. Сокращение спроса, в частности по меди, приходится компенсировать увеличением определённых объёмов экспорта. В конце мая и июне появилось определённое оживление, это тоже факт. Вроде где-то что-то стало чуть-чуть получше. 

Ну а если рассматривать ситуацию глобально, то всё это обычные колебания на рынке. Они не первые и не последние, они будут всегда. Не может же быть так, чтобы всё было ровно, хорошо, всегда всё росло и ничего не надо было делать, а можно было только купоны стричь.

ЕД: Внешнеполитическая ситуация, история с Украиной отразилась на металлургах? На вас, например?

ЕБ: На нас нет.

ЕД: Никак?

ЕБ: Никак.

ЕД: Совсем?

ЕБ: Совсем.

ЕД: Экспортировать медь могут только несколько компаний в стране. 

ЕБ: У нас её и производят только три компании.

ЕД: Есть ощущение, что европейцам хотелось бы ввозить не только готовую продукцию, но и сырьё, и побольше. 

ЕБ: Это не ощущение, это медицинский факт. 

ЕД: И это искусственно поддерживается нашим государством.

ЕБ: Да нет. Наше государство было бы, наверное, счастливо, если бы мы вывозили продукцию ещё более высокой степени готовности. Вопрос в другом: на тех рынках нашу продукцию встречают пошлины. Допустим, пошлина составляет 5% от цены. Тонна медного проката стоит 10 000 долларов. 5% от цены — это 500 долларов. Цена переработки из катода в эту продукцию может составлять 1000-1500 долларов. Соответственно, от половины до трети переработки рубят пошлиной на входе, и вы сразу же на 33% менее эффективны, чем условное европейское предприятие. Плюс мы здесь изначально не достигаем европейской эффективности, плюс логистика, плюс всё остальное — ну и кому наш прокат нужен в Европе после этого?

ЕД: Вы сказали, что доля экспорта у УГМК растёт. Какова она сейчас? 

ЕБ: Она растёт не настолько значительно, чтобы сильно изменить параметры. Не могу сказать, сколько получится в 2014 году, но обычно на российский рынок мы поставляли больше половины производимой меди, в сумме во всех видах. По итогам 2014 года, наверное, получится чуть меньше половины, 190 на 190 тысяч тонн, если годовой объём производства 380 тысяч тонн. Раньше, когда российский рынок потреблял, мы поставляли 200 тысяч тонн или чуть больше, а в этом году, наверное, может получиться наоборот. 

Эти волны спроса всегда сложно прогнозировать, они непредсказуемы. Как ситуация будет развиваться во втором полугодии — кто бы знал. Мы бы с удовольствием у него проконсультировались.

ЕД: Какова сейчас ваша стратегия, какие шаги будете предпринимать в ближайшее время? 

ЕБ: Стратегия у компании связана с последовательной модернизацией всех переделов. Для Свердловской области это металлургические переделы — плавильные предприятия и электролиз. Один из крупнейших проектов — цех электролиза меди на «Уралэлектромеди». В 2012 году мы запустили первую очередь, сейчас занимаемся второй. 

По плавильным предприятиям мы подходим к модернизации Красноуральского медеплавильного комбината «Святогор». На нём нужно в течение ближайших нескольких лет сделать то, что сделано на СУМЗе, то есть полностью реконструировать производство. 

С финансово-экономической точки зрения ситуация понятна: нужно обеспечивать контроль издержек и нужно обеспечивать свою конкурентоспособность на уровне, который был бы достаточен для реализации собственной производственной стратегии. 

ЕД: Вы же продолжаете закредитовываться под разные проекты.

ЕБ: Ну, кредиты берутся — кредиты выплачиваются, баланс соблюдается. За этим следят соответствующие менеджеры в УГМК.

ЕД: Часто говорят, что металлурги — это основные потребители энергоэффективных технологий, потому что это способ сократить издержки. 

ЕБ: А что такое энергоэффективные технологии и что такое потребитель энергоэффективных технологий?

ЕД: Вы же сумасшедшие объёмы электричества потребляете, и, я думаю, это колоссальные затраты, которые можно сократить при использовании определённых технологий.

ЕБ: Понимаете, в электролизе есть закон Кулона: если у вас есть определённое количество электронов, которое вы должны прогнать через электролизные ванны, чтобы растворившийся анод осадился на катоде, вы никуда не денетесь, вы это количество прогоните. По электролизу мы находимся в рамках мировых показателей.

ЕД: У вас же есть задумка выстроить глобальную систему энергоменеджмента, чтобы директор по энергоэффективности получал оперативную информацию по потреблению всех энергоресурсов во всех подразделениях.

ЕБ: Энергоменеджмент — это другое. Энергоменеджмент — это, прежде всего, внимательная детализация и выявление расходов энергии, которые не нужны. Эта большая нужная работа системно занимает все предприятия и проводится в обязательном порядке. На разных предприятиях она находится на разном уровне, но в целом можно сказать, что мы этим занимаемся и эффект есть. 

Правда, тут есть вторая составляющая — стоимость электроэнергии, которую мы получаем с рынка. В ситуации, когда тарифы растут, эффективность работы энергоменеджмента в экономическом смысле очень быстро съедается. Это очень-очень тонкий вопрос.

ЕД: Сейчас в повестке присутствует тема НДТ. На территории университета УГМК было заседание на эту тему с участием замминистра по промышленности Российской Федерации Глеба Никитина. Что такое НДТ и что это изменит для предприятий и государства в целом?

ЕБ: Это очень сложная штука. Давайте начнём с определения. НДТ переводят как «наилучшие доступные технологии». Это калька с английского best available technics. Хочу обратить внимание: technics, а не technologies. Разница в том, что технология — это некоторым образом железо, что-то производственно-материальное. А техники — это, скорее, менеджмент. По-гречески techne — это не гончарный круг, на котором вы делаете горшок, это ваше умение сделать горшок на гончарном круге. 

ЕД: То есть когда говорят, что НДТ — это не самые дешёвые технологии, и нужно много триллионов, чтобы переоборудовать все предприятия, это на самом деле не совсем верно?

ЕБ: Нет, в чём-то это верно. НДТ — не самые дешёвые технологии, потому что прежде всего это интеллект, это люди. 

Если содержательно брать кальку со стран, откуда мы пытаемся копировать НДТ, то речь идёт об управлении предприятиями и отраслями с конкретной целью снижения негативного воздействия на окружающую среду. Например, в европейском справочнике по наивысшим доступным технологиям при производстве железа и стали есть раздел «Обращение с сырьём». Там написано, что если вы используете вторичное сырьё, в частности, лом, то надо исключить возможность его падения с высоты больше 80 сантиметров, чтобы не пылило. А если у вас лежит склад лома, и вы пока не собираетесь отправлять его в печку, то не надо его перемещать. Или, допустим, конвейер, по которому идёт руда, должен быть закрыт кожухом. 

Я всегда говорю, что если взять европейские справочники и начать применять их в России так, как они применяются в Европе, то проблем  нас не будет. У нас проблема с контролирующими органами, которые не совсем правильно себе это представляют. Скорее даже, совсем неправильно представляют. Когда предъявляются требования в себе — вынь да положь, так должно быть, потому что так написано в законе, — это, конечно, классно. А если нельзя? А если денег нет? Ну реально нет? Или когда можно, но не надо? По большому счёту ведь загрязнение окружающей среды — это достаточно условная вещь. Всё зависит от того, какого рода это загрязнение и влияет ли оно впрямую на людей. Можно считать загрязнением выброс СО2, как это делают, но мы все выбрасываем СО2 в процессе нашей жизнедеятельности. И потом, набор и количество химических элементов на Земле постоянно. Мы в процессе деятельности цивилизации просто их так или иначе перекладываем.

ЕД: Экологов на вас нету.

ЕБ: Нету, нету. Но я же не говорю, что можно делать всё, что угодно. Просто нужно подходить к этому делу рационально.

Исходя из невнятных и нечётких представлений, европейские и американские системы регулирования достигают очень неплохих результатов, причём именно за счёт того, что выдвигают адекватные требования, которые предприятию дешевле выполнить. Выдвигается адекватное требование стать чище не в тысячу раз, а хотя бы в десять или даже на 10%. На самом деле это много. А потом наступит период выдачи следующего разрешения, и можно потребовать стать ещё чище, и ещё, и ещё. Так, глядишь, через 50 лет всё будет более-менее прилично.

ЕД: Вот приехал к вам Никитин, вы поговорили. Что дальше?

ЕБ: Дальше он и совет по НДТ будут , обсуждать, как надо разрабатывать справочники наилучших доступных технологий. Мы, наверное, тоже творчески поучаствуем в этом процессе.

ЕД: Как вы думаете, когда это станет реальностью?

ЕБ: По закону — в 2019 году.

ЕД: Небыстро.

ЕБ: Это, на самом деле, очень быстро. Надо подумать, как написать справочники, написать их, согласовать, научить ими пользоваться, сделать документацию их на основе, принять и запустить, чтобы и надзор, и предприятия поняли это дело. Четыре года — это не так много.

ЕД: Это ваша личная боль?

ЕБ: Не то что боль, просто, действительно, давно этой темой занимаюсь. Про НДТ я говорил, писал и рассылал разные интересные бумажки по министерствам ещё в 2006 году. В том же году, когда мы занимались реформой технического регулирования, у нас была поездка в Европу. Мы побывали на металлургических предприятиях, посмотрели, а приехав домой, почитали законы. И ещё тогда, в течение 2006-2007 года мы для себя более-менее разобрались, как это устроено. Последующие годы показали, что мы всё понимаем правильно. 

ЕД: УГМК в вашем лице с этим сжился. А как у других предприятий? 

ЕБ: УГМК находится в том же положении, что и все остальные предприятия, и действует на основе обычных документов, которые выдаются в соответствие с обычным законодательством, и имеет ровно все те же самые проблемы и успехи, что и все остальные предприятия. Мы будем заниматься развитием НДТ в сотрудничестве с соседями, прежде всего, с медными компаниями. Экологическое регулирование — это как на дороге, не место для соперничества, а место для сотрудничества.

ЕД: Получается сотрудничать? 

ЕБ: С коллегами c других предприятий у нас всё хорошо. Мы быстренько провели предварительные разговоры, и все со всем согласны. Я думаю, что мы договоримся, потому что у нас общие цели. 

С регуляторами тоже договоримся. Задачи, которые они на себя приняли, достаточно сложные, и общение с представителями министерств показывает, что люди, которым придётся держать в руках ручку, это понимают. Они с опаской относятся к задачам, которые перед ними возникли. 

Ну а дальше будет большое количество деталей, в которых мы вместе будем разбираться и пытаться построить из них что-то приемлемое. Есть распространённый тезис, с которым обычно подходят к экологическому регулированию: плохой бизнес хочет всех завалить своими загрязнениями и заработать на этом деньги.

ЕД: Это вы сейчас бабушек цитируете.

ЕБ: А это не бабушки, это федеральные министры такие вещи себе позволяют. Это неправда. Мы живём здесь, в этих же самых городах, и для нас, для людей, которые работают в компании, для владельцев компании нет совершенно никакого резона в том, чтобы уничтожать окружающую среду. 

Мы предлагаем смотреть на вещи реально. Если есть реальные возможности, мы можем это сделать — мы это сделаем. Но если мы начали это делать, то вы, если не помогаете, то хотя бы не мешайте. И не надо устраивать истерики, что не решены все проблемы с отходами. Мы решаем их последовательно. Самое главное — это выбросы, они влияют на самое большое количество народу. Убрали, нет выбросов. Сейчас занимаемся водой. Разберёмся с водой, доведём её до состояния, когда она будет соответствовать безопасному уровню — будем думать, что делать с отходами. Причём решение для отходов не всегда можно найти. Иногда придётся признать, что, допустим, некоторое количество отвалов лежит и будет лежать, потому что с ними просто ничего нельзя сделать. 

ЕД: В какой момент вы как поборник этой идеи ощутите удовлетворение? 

ЕБ: Не знаю. Когда, наверное, что-нибудь изменится.

ЕД: А что-то действительно изменится к 2019 году?

ЕБ: Я думаю, что процесс будет сложный. Я бы не хотел говорить, что мы не сможем создать систему, которая  будет работать более-менее адекватно, но, наверное, не всю неадекватность нам удастся зачистить. 

Например, происходит неправильное словоупотребление. Скажем, у нас по законодательству и по факту отходами являются абсолютно разные вещи. Есть вскрыша — это просто пустая порода. Вот вы роете яму в огороде, лопату взяли, положили рядом — это вскрышная порода, не то, ради чего вы роете яму. Есть отходы горнодобывающих, металлургических производств, есть лом, есть бытовые и коммунальные отходы. 

Например, лом — тут никого стимулировать не надо, его и так собирают и перерабатывают. У нас с некоторых пор хороший коэффициент сбора лома. 

Бытовые отходы — это отдельная история. Их можно уменьшать, но стопроцентной переработки не будет ни у кого и никогда. Более того, чтобы начать их переработку, нужно заниматься не фантастикой, а созданием систем раздельного сбора отходов. Это аксиома, которая написана во всех учебниках тех территорий, которые достигли хороших результатов. Все говорят: ребята, начинайте с раздельного сбора. Для начала разделите органику и неорганику. У вас по крайней мере помойки перестанут пахнуть. Органику вы сможете компостировать, с неорганикой будете разбираться, что делать. Чтобы 70% жителей Екатеринбурга начали это делать, надо лет 20. 

Что касается, вскрыши, то можно, конечно, долго фантазировать, что с ней что-то можно сделать, но это просто пустая порода. Из неё ничего нельзя сделать, это земля, которую взяли и переместили. Весь ущерб заключается в том, что раньше было ровно, а сейчас появилась горка. 

Или, допустим, золошлакоотвалы. Из золы можно делать строительные материалы, газозолобетон. Но объёмы производства золы гораздо больше, чем объёмы строительства в окрестностях, а газозолобетон возить дальше, чем в определённое транспортное плечо, невыгодно. Часть вы можете переработать, но не больше, чем позволяет реальная экономика. 

ЕД: УГМК будет 15 лет; я, конечно, вас с этим поздравляю. Металлургические предприятия — это то, на чём уже давно держится регион. Как вы думаете, может ли стратегия развития нашего региона быть другой? Можем ли мы развивать нашу экономику в других направлениях, помимо металлургического? 

ЕБ: Наличие металлургии на Урале никого ничем не ограничивает. Тот факт, что у нас в регионе много металлургических компаний, и они работают, развиваются и дают определённое количество доходов и рабочих мест, не запрещает заниматься чем-то ещё. Это, напротив, создаёт возможности для других видов экономической активности. Простейший пример — за окном: Екатеринбург, который из промышленно-оборонного превратился в эдакий торговый город. 

ЕД: Я хотела вас подбить на то, что без металлургов никак, но вы не подбились.

ЕБ: Конечно, без металлургов никак. Но металлурги не должны нести на себе всё, и они нисколько не претендуют на то, чтобы быть всем. Мы делаем то, что мы делаем.

ЕД: Но металлурги всё-таки вносят львиную долю налоговых поступлений во все виды бюджетов.

ЕБ: Если считать с косвенными налогами, то, конечно, значительную. А если взять просто налоги от металлургов и посчитать их долю в налоговых поступлениях Свердловской области, то там и 50% никаким образом не будет, цифра будет сильно меньше. Но так же налоги не считаются. 

Мы произвели товар, заплатили зарплату людям. Люди с этой зарплатой пошли в магазины, приобрели товары, услуги. Развитие должно заключаться в том, чтобы эта цепочка потребления был не такой короткой, как сейчас — получил зарплату, пошёл в магазин, купил импортный товар, и рубль уехал за границу в виде доллара или евро. Нужно, чтобы эти цепочки замыкались на территории региона, страны, и рубль, заработанный металлургом, крутился здесь как можно дольше и создавал как можно больше пользы.

ЕД: Мы подобрались к модной теме импортозамещения. 

ЕБ: В чём-то да. Хотя если посмотреть на всю структуру российской экономики, то мы не много сырья производим и экспортируем. Помню, как-то шутки ради на одном из мероприятий я привёл статистику по экспорту России и Швеции, но в пересчёте на душу населения. И оказалось, что Швеция на душу населения экспортирует не меньше нефти и в три раза больше металлов. 

ЕД: Тут вы схитрили, конечно.

ЕБ: Это же в пересчёте на человека. И всё делают люди. Конкретное количество людей на конкретной территории выполняет достаточно сложную работу, производит товар и продаёт его другим странам и людям, чтобы купить другие товары. Разница между нами и шведами хорошо видна, когда мы смотрим на машиностроение и всякое оборудование, этого они экспортируют уже в 80-90 раз больше. И пшеницы Швеция экспортирует больше, чем Россия, а это северная европейская страна. 

У региона и у страны большие возможности, и всё зависит от того, что мы хотим здесь увидеть.

Заметили ошибку в тексте? Выделите текст и нажмите Ctrl+Enter
Комментарии

Реклама
на Малине

Давайте мы вам перезвоним и расскажем, что и как!

Будьте с нами!
×
×
Наверх^^