Суббота, 3 декабря 2016

Екатеринбург: -16°

$ 64,15 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 03.12.2016 € 68,47 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 03.12.2016
Brent 54,46$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 166₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

Суббота, 3 декабря 2016

Екатеринбург: -16°

$ 64,15 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 03.12.2016 € 68,47 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 03.12.2016
Brent 54,46$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 166₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

Суббота, 3 декабря 2016

Екатеринбург: -16°

$ 64,15 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 03.12.2016 € 68,47 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 03.12.2016
Brent 54,46$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 166₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

Денег много… бывает! «На сегодняшний день соотношение денег доступного капитала венчурных фондов и объёма инвестиций — семь к одному. То есть денег в семь раз больше, чем вложено в проекты»

×
ИННОПРОМ-2014 10 июля 2014 в 15:35
Проблемы с видео?
В материале:

Кузнецов Евгений

Евгений Кузнецов, заместитель генерального директора, член правления РВК — о том, почему в нашей стране избыток денег венчурных фондов и во что сейчас готова инвестировать РВК.


Ольга Чебыкина: Евгений, добрый день.

Евгений Кузнецов: Добрый день.

ОЧ: Начну с вашей яркой цитаты, которая поразила меня, когда я готовилась к интервью. Вы сделали уже второй рейтинг технологичности компаний по объёмам и темпам роста, и вот цитата: «По этому рейтингу темп роста технологических компаний со средним оборотом порядка двух-трёх миллиардов рублей составил 72%». Это космические показатели, если брать общий рост экономики в полтора процента. Это что за такие компании и отрасли? Я конкретизирую свой вопрос: существует две точки зрения — что есть перспективные отрасли, а есть люди, которые исповедую теорию, что нет такого понятия «перспективные отрасли», просто деньги текут туда, куда текут и каждая компания на своём месте должна быть технологичной и правильной. Вы к какой теории больше склоняетесь?

ЕК: Естественно, прибыльность и темпы развития разных отраслей в разное историческое время различаются. Есть понятие технологических укладов, или волн развития, которые сменяют друг друга. Сначала компании создаются в одной отрасли, а потом в другой. Например, в начале XX века это была авиация и автомобилестроение, а в конце XX века авиация и автомобилестроение были низкомаржинальными, развивались крайне медленно, и хотя они имеют очень большие обороты, темп роста там очень низкий. Зато появился IT, интернет, появился биотех, где тоже очень высокие темпы роста. 

Главная проблема нашей страны — что мы часто, говоря о перспективных технологиях, имеем в виду технологии прошедших 30-40-50 лет. Например, говоря о высокотехнологических отраслях, имеем в виду авиацию. А авиация развивается очень медленно. Мы летаем на самолётах, спроектированных в 60-е годы. Там, конечно, появился новый дизайн, новая авионика, но корпуса и двигатели, по большому счёту, давным-давно придуманы. В то же самое время есть новые отрасли, которые дают бешеные темпы роста. 

Компании для рейтинга техуспеха отбираются по трём критериям: по оборотам — средний оборот порядка двух-трёх миллиардов рублей, по темпам роста — мы брали больше 15%, но средний получился 72%, и по технологичности — доля технологий в товарах компании должна быть достаточно большой. Таких компаний нашлось не мало. В первом рейтинге было около сотни, во втором были более жёсткие критерии, тем не менее, 50 нашлось достаточно легко. В этом году мы следим за заявками — их уже больше сотни, я думаю, будет ещё больше. 

Это очень разные отрасли. Например, там есть компания «Диаконт», которая делает системы компьютерного зрения и роботов для атомной отрасли. Их продукцией на 70% оборудованы реакторы в США и Канаде. Это не просто высокие технологии, это ещё и экспортно перспективная компания. Есть пермская компания «Прогноз», которая делает бизнес-аналитику, то есть софт для бизнес-разведки и прогнозирования развития ситуации в отраслях. Их клиентами являются Всемирный Банк, компании Большой четвёрки. Есть компания «Интерскол», которая захватила российский рынок домашней строительной техники — дрели, болгарки и прочее. Удивительно: мы думаем, что это всё Китай или Европа — нет, это российская компания, которая уже покупает европейские компании, чтобы выйти на европейский рынок. 

В технологической продукции, которая попадает в современные быстроразвивающиеся отрасли, российские компании очень успешно развиваются. В рамках ИННОПРОМа прошёл первый стратегический совет по инвестициям в технологические области. Мы помогали нашим партнёрам из российского Минпрома и Российского технологического агентства подтащить туда венчурные фонды, представителей новых индустрий, чтобы влить новую кровь. Например, мы пригласили к участию нашего старого друга и партнёра Михаила Кокорича, который сделал первые в стране частные микроспутники. Он уже запустил три спутника, и у него есть серия контрактов по выводу микроспутников на орбиту.

ОЧ: Частный микроспутник — это даже звучит нереально. 

ЕК: Да. И, собственно, задача институтов развития, таких, как мы, — находить точки роста. Мы их находим не только через инвестирование. Инвестиции — это важный, но далеко не ключевой наш компонент. Мы их находим прежде всего через создание некого рода сетей, партнёрств, нетворкинга.

ОЧ: Когда я читала материалы по венчурному инвестированию в России, меня поразила, по-моему, тоже ваша цитата, что существует избыток денег венчурных фондов по сравнению с количеством объектов, которые пригодны для инвестирования. Как так? Деньги есть — вкладывать некуда? В это просто невозможно поверить.

ЕК: Это действительно так. Одной из задач, которую мы считаем хорошо решаемой и, может быть, даже решённой, было создание в России венчурного рынка, то есть насыщения достаточного количества денег в венчурные фонды и создание системы для их инвестирования. По данным компании Ernst&Young российский рынок с 2007 до 2012 года вырос в десять раз по объёму сделок и доступного капитала. Это самые высокие темпы роста в Европе. Мы вышли на второе место в Европе и на пятое место в мире по количеству доступных денег и сделок в венчурной индустрии. Но это, конечно, всё равно мало. Хочется большего. Чтобы получить больше возможностей, надо расширять сейчас портфель, потому что сейчас большая часть сделок делается в it и интернете. 

ОЧ: Да, я знаю, что вы считаете, что это в принципе уже перекос и прожитая история. А куда вкладывать деньги — фармацевтика, биотехнологии?

ЕК: Биотех, промышленные технологии, роботы, умное производство, смарт-грид. На сегодняшний день соотношение денег доступного капитала венчурных фондов и объёмов инвестиций измеряется коэффициентом 7/1, то есть денег в семь раз больше, чем вложено. В мире нормальным считается коэффициент 3/1, это примерно стандарт Силиконовой долины. Когда денег больше, это означает, что венчурный капиталист видит проект, но он для него недостаточно зрелый. Это значит, что там есть технологии, но нет хорошей команды. Или есть команда, но нет опыта выхода на глобальные рынки. Или есть первое, второе, третье, но нет продуманной системы сертификации, технологической безопасности и многого другого. Это ещё не готово к инвестированию. Сейчас дефицит в деньгах на ранней стадии, когда их можно потратить на доводку проекта, и дефицит компетенций.

ОЧ: Кто должен решать задачу доведения проекта?

ЕК: Это системная задача — частично наша, частично не наша. Мы все последние годы активно вкладываемся в образование стартапов и их пересечение с источниками компетенций, например, с менторами, с корпорациями. Это потихоньку набирает обороты. 

Один из наших любимых проектов — это совместный с министерством экономики клуб директоров по инновациям крупных компаний iR&DClub. Мы не только вместе создаём образовательные программы для корпораций, но и учим их создавать корпоративные венчурные фонды. В этом проекте участвуют уже десять компаний. 

С этого года стартовал проект по созданию корпоративных акселераторов — это инструменты для входа стартапов с рынка, чтобы быстро зайти в диалог с корпорациями.

ОЧ: Если в целом говорить про венчурный рынок России, есть ощущение, что существует некая государственная монополизация этих процессов. Там присутствуют деньги РВК, «Роснано» и так далее. Насколько велик или мал процент частных инвестиций?

ЕК: Я вас немножко или обрадую, или расстрою: доля чистых денег РВК на рынке упала с 2009 года с 25% до 7%.

ОЧ: Это говорит о том, что всё-таки приходит частный, коммерческий капитал?

ЕК: Да. Там, конечно, есть часть денег от корпоративных или госисточников, включая, например, госкорпорации, но в основном на российском венчурном рынке сейчас действуют частные деньги. Мы этот приток денег оцениваем как результат в том числе нашей работы, потому что мы создали для них удобные дороги, удобные площадки. Они знают, куда прийти. А когда у инвестора хотя бы чуть-чуть уменьшаются риски, уже проще приходить. 

ОЧ: Вы назвали много позитивных цифр, но я хочу вернуться к проблематике. Весной на конференции по новым видам промышленности в Москве я беседовала с Владимиром Белым, одним из создателей самого известного российского антропоморфного робота. Владимир рассказывал про венчурный фонд, который их компания сама организовала. Они были вынуждены создать этот фонд, потому что ни один проект по российской робототехнике не был поддержан. Тыкались, мыкались, не знали куда пойти, и поняли, что нужно создавать самим. Сейчас что-то изменилось?

ЕК: Это абсолютно оправданная справедливая законная проблема. Дело в том, что любой венчурный фонд никогда не бывает универсальным. Члены управляющая команда фонда, так называемые general partners, должны быть глубокими экспертами в своей индустрии. Чтобы создать фонд по робототехнике, нужно, чтобы была команда, которая имеет опыт создания робототехнических продуктов либо в России, либо в мире. В России не так много таких людей. Но сейчас это меняется. Я знаю уже три или четыре фонда, создаваемых или созданных, которые как один из своих фокусов берут роботов или чуть шире — и Embedded software systems, то есть встроенные системы, системы управления, и разного рода умные машины, и Интернет Вещей. 

Мы эту тему активно поддерживаем. У нас есть специальная внутренняя программа по поддержке развития робототехники и на уровне университетов, и на уровне компаний. Мы сотрудничаем с Российским технологическим агентством, готовим почву, работаем с университетами, которые фокусируются на робототехнике. Сейчас у нас открыта программа по созданию новых фондов, и если мне не изменяет память, в пайплайне есть фонды, которые делают робототехнику одним из фокусов. Это очень тяжёлая сфера. В мире, кстати говоря, не так много фондов, специализирующихся на робототехнике. Мы недавно изучали американский опыт — у них роботизация поддерживается в основном за счёт государства и оборонных программ. Нельзя сказать, что в мире много венчурных фондов по роботам, а у нас мало.

ОЧ: Да, но хочется либо того, либо другого. Как раз с Владимиром мы говорили об отсутствии государственной поддержки. Например, взять ту же Корею, где это на уровне госпрограмм, безумное финансирование, остров роботов, парки развлечений, которые приближают и внедряют эту культуру в массы, выращивая таким образом кадры и поддерживая интерес. Мы, конечно, ещё в начале пути. 

ЕК: Я надеюсь, что мы, как по старой поговорке, долго запрягаем, но быстро едем. Есть несколько примеров, когда думали, что ничего не происходит, а потом вдруг произошёл резкий рост. Например, венчурный рынок — мы, честно говоря, не ожидали, у нас был план к 2020 году достичь таких показателей. 

ОЧ: Это тот редкий случай, когда догнали и перегнали неожиданно для себя.

ЕК: Да. Я думаю, что тема с роботами и вообще с advanced manufacturing, с умной промышленностью зажила на очень высоком уровне. Это сейчас начнёт развиваться. Всем, кто в это вкладывается интеллектом, мой совет — не опускать руки, а активно включаться. 

Приведу конкретный пример. Мы выделили направление по промышленности и роботам в отдельный трек акселератора Generation S. Его в этом году продюсирует по нашему заказу Pulsar Venture из Казани. У них большой опыт именно в industrial technologies. Уже отобралось 300 компаний, и можно постараться успеть включиться. Мы подтаскиваем туда специальных менторов и инвесторов, чтобы они фокусно работали с industrial RMD, с роботами, со всей этой системой. Надеюсь, с этого года уже как-то поживее всё пойдёт.

ОЧ: Круто. Напоследок у меня короткий вопрос с политической окраской. Про импортозамещение у нас не говорит только ленивый. Я читала интервью Игоря Агамерзяна, руководителя РВК, в котором он достаточно критично сказал, что думая об импортозамещении, нужно развивать отрасли так, чтобы мы были конкурентны, а не ориентироваться только на внутренний рынок. Насколько импортозамещение важный тезис, о котором вы думаете, инвестируя куда-то?

ЕК: Внутренний рынок во всём мире — это лучший способ разогнаться для выхода на глобальный рынок. Так делает Китай, Корея, Европа, так делают все — создают систему преференций, чтобы стартап, сделав первые продажи, стал на ноги, масштабировался, а дальше велкам на глобальный рынок. Но везде в мире основной способ выращивания — это поддержка экспорта в глобальный рынок, потому что если твой продукт не конкурентоспособен, рано или поздно его глобальные компании подомнут. Есть печальный опыт Бразилии, которая делала ставку только на импортозамещение без экспорта, и у них не получилось. Всё начало работать только когда они перевернули этот айсберг и сказали — да, мы поддерживаем промышленность на локальном уровне, чтобы выйти на глобальный. 

Если мы говорим, что цель импортозамещения — это разогнаться на российском рынке перед выходом на глобальный, то welcome. Мы готовы помочь, и все в мире нас поймут. А если просто взять западное, сделать российский аналог и попытаться не пустить западное, рано или поздно мир всё равно перехитрит и зайдёт не в виде продукта, а в виде системы. И окажется, что эта система требует другого продукта, и производство окажется без заказчика. Это наша позиция.

Заметили ошибку в тексте? Выделите текст и нажмите Ctrl+Enter
Комментарии
В материале:

Кузнецов Евгений

Будьте с нами!
×
×
Наверх^^