Воскресенье, 11 декабря 2016

Екатеринбург: -12°

$ 63,30 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 11.12.2016 € 67,21 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 11.12.2016
Brent 54,33$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 101₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

Воскресенье, 11 декабря 2016

Екатеринбург: -12°

$ 63,30 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 11.12.2016 € 67,21 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 11.12.2016
Brent 54,33$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 101₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

Воскресенье, 11 декабря 2016

Екатеринбург: -12°

$ 63,30 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 11.12.2016 € 67,21 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 11.12.2016
Brent 54,33$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 101₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

Андрей Щербенок: «Есть программа 5/100. Мы пытаемся вывести вузы России в мировые топы»

×
Разговор на Малине 7 ноября 2014 в 21:48
Проблемы с видео?
В материале:

Сколково

Профессор «Сколково», доктор киноведения Калифорнийского университета в Беркли, почётный научный сотрудник Шеффилдского университета — о том, почему сейчас в сотне лучших вузов мира 74 американских и ни одного российского.

Смотрите также:

«В следующем году на базе УрФУ появится «образцовая фабрика»

У нас есть инновации: студенты УрФУ создали робота и готовятся к запуску проекта в производство

Михаил Кацнельсон, физик, почётный рыцарь ордена Нидерландского льва — о том, почему учёному с мировым именем приходилось работать в семи местах одновременно


Екатерина Дегай: Андрей, добрый день.

Андрей Щербенок: Здравствуйте.

ЕД: Если позволите, я начну с вашей личной истории. Как так получилось? Как парень из Санкт-Петербурга стал одним из самых востребованных специалистов в зарубежных вузах?

АЩ: У меня была чисто научная карьера. Сначала я занимался физикой, потом филологией. Соответственно, учился сначала на физфаке, потом закончил филфак, защитил диссертацию. Потом я понял, что исчерпал научные ресурсы, которые есть в России по моей проблематике. Всё, что про это было интересного, происходило в основном в Соединённых Штатах. Я поехал туда на PhD-программу и получил PhD в Беркли. Потом был постдок в Колумбийском университете и ещё в Шеффилде. В общей сложности я прожил на Западе десять лет, а потом вернулся в «Сколково». У меня там такая смешная должность, называется «профессор практики». Это значит, что я не читаю лекций, а веду интегрированные программы для, в частности, руководства российских университетов.

ЕД: Я спросила про ваш личный путь, потому что мне вообще интересно, насколько комфортно заниматься наукой в нашей стране. Вам как кажется?

АЩ: В России есть отдельные места, где нормально и комфортно заниматься наукой, и даже такие места, куда люди с Запада приезжают, чтобы заниматься наукой. Проблема в том, что удельный вес этих мест достаточно небольшой.

ЕД: Очень много говорят про утечку мозгов. Я очень рада, что вы всё-таки остаётесь жить в нашей стране. А вообще интеграция в зарубежный научный мир сложно происходит?

АЩ: В гуманитарных науках зависит от парадигмы. Если ты вырос в парадигме, которая никому в мире не известна и существует только в вашем родном университете или в России, то ты, конечно, испытываешь проблемы. Но у меня не было таких проблем, потому что я с середины 90-х, сидя в Петербурге, читал сплошные англоязычные книжки. Мне было легко, потому что я в этой парадигме жил ещё до того, как уехал.

ЕД: Интересно сравнить российское и зарубежное образование, и вам есть с чем сравнивать. Если посмотреть последний рейтинг высших учебных заведений, который подготовила британская газета The Times и агентство Reuter, топ-200, то в первую сотню входит 74 американских вуза. В этом топе фактически нет российских вузов. Самый лучший, МГУ, находится на 196 месте. Я хочу спросить, чем так хороши американские вузы и что не так с нашими, российскими вузами.

АЩ: Кто-то, конечно, говорит: это потому что они сами под себя сделали рейтинг. Там британских вузов тоже много.

The Times, QSРейтинг QS (QS World University Rankings) — глобальное исследование и сопровождающий его рейтинг лучших университетов мирового значения по версии британской консалтинговой компании Quacquarelli Symonds. — это два наших главных рейтинга. Есть ещё Шанхайский рейтинг, но он совсем консервативный. В нём главное — количество лауреатов Нобелевской премии, поэтому там трудно подняться в обозримой перспективе, там всё очень стабильно. Но на самом деле если мы посмотрим на динамику, в рейтингах присутствует всё больше и больше неанглоязычных университетов.

ЕД: Азиатские?

АЩ: Азиатские, голландские, немецкие. Нельзя сказать, что это совсем проамериканский рейтинг. Но, конечно, модель, которую они оценивают, это модель, которая получила наибольшее развитие в Америке. Это исследовательский университет, где сосредоточена наука. 

Проблема с рейтингами состоит в том, что они науку меряют гораздо лучше, чем образование. Науку просто померить: цитируемость ваших публикаций, разработки, заказанные рисёрчи и так далее. Это просто померить численно. Образование померить очень сложно. Кроме того, в Америке выстроена очень эффективная система пылесоса, которая стягивает таланты со всего мира. В американской аспирантуре всегда платят стипендию. Предполагается, что будущий физик не будет платить за себя пять лет, чтобы потом стать физиком. Ему надо платить, и этот инструмент втягивает талантливых людей. Ещё один инструмент — это действующие учёные. В Америке иерархическая система оплаты. В Британии и Европе есть нормативы, сколько получает профессор такого-то уровня в любом университете. Они получают более-менее одинаково, поэтому там всё размазано по университетам. А в Америке пирамида. Там богатые хорошие университеты могут перекупать хороших профессоров отовсюду, в том числе из других американских университетов, потому что могут предложить им любую зарплату. Это чистый рынок. Поэтому в Америке полторы тысячи университетов, из них 50 очень хороших, ещё 200 неплохих, остальные ужасные. Все стягиваются туда, наверх. 

ЕД: Если мы вдруг начнём больше платить российским учёным, будет ли лучше?

АЩ: К сожалению, мало платить больше. Министерство образования и науки уже увидело, что денег в систему вкачали гораздо больше, а результаты не улучшились. Те, кто работает в университетах, стали более довольными жизнью, наверное, но система лучше работать не стала. Поэтому было принято решение, которое давно вызревало: помимо того, что надо давать ресурсы, потому что без ресурсов и денег ничего нельзя сделать, нужно ещё запускать некие программы, которые заставят университеты развиваться, а не просто проедать государственные деньги. 

Одна из таких программ — 5/100, в которой я активно работаю. Идея состоит в том, что пять российских вузов должны войти в топ-100 одного из основных рейтингов, QS, например. Сейчас там нет ни одного вуза. В эту программу не входят МГУ и СПбГУ, потому что они стоят особняком. Они считаются национальным достоянием, финансируются отдельной строкой в федеральном бюджете и с Минобром вообще слабо взаимодействуют. Из всех остальных была выбрана группа из 15 университетов, которым дают дополнительное финансирование при условии, что они двигаются в сторону повышения качества, которое измеряется в том числе и мировыми рейтингами. 

ЕД: Там есть уральские вузы?

АЩ: Там есть Уральский федеральный университет. 

ЕД: И как он двигается?

АЩ: Он пока двигается плохо. Но пока все плохо двигаются. В этом смысле Уральский федеральный университет находится на общем уровне. Проблема в том, что это долгосрочная стратегия.

ЕД: Давайте поговорим про бизнес-школу «Сколково», профессором которой вы являетесь. Само словосочетание MBA — есть такое чувство, что оно набило всем оскомину и вызывает раздражение. Стоимость получения образования MBA в бизнес-школе «Сколково» варьируется от 60 до 95 тысяч евро. В Гарварде получить MBA стоит 60 тысяч долларов в год. Чем так хороша бизнес-школа «Сколково», что я должна предпочесть её Гарварду?

АЩ: Бизнес-школа «Сколково» начала своё существование в 2006 году. Это частный проект, попытка сделать в России бизнес-школу мирового уровня. В отличие от других учреждений, которые тоже предлагают MBA и другие бизнес-программы, изначально предполагалось, что мы будем делать бизнес-школу уровня Гарварда или INSEAD.INSEAD — французская бизнес-школа и исследовательский институт с кампусами в Европе (Франция), Азии (Сингапур) и на Ближнем Востоке (Абу-Даби); исследовательский центр расположен в Израиле. Одна из лучших бизнес-школ в Европе и мире. Соответственно, ценник такой, потому что к нам приезжают те же самые профессора, которые дорого стоят. 

Но MBA не является главной программой в «Сколково». Главное, чем занимается «Сколково» и чем оно отличается от других бизнес-школ, это реформы существующих организаций. Там, где я работаю, есть понятие «интегрированная программа». Это когда корпорация посылает к нам 50 человек, чтобы они учились. Это шесть модулей, каждый модуль длится неделю, то есть они приезжают раз в месяц на неделю, живут прямо на кампусе, неделю работают, потом уезжают, на следующий месяц приезжают снова, и так полгода. Эти 50 человек должны, с одной стороны, изменить своё мышление, а с другой стороны, разработать проекты, которые потом позволят этой корпорации себя переизобрести. Количество клиентов у нас очень большое — практически все крупные российские корпорации отметились: «Евраз», «Русал», некоторые по многу раз. 

В «Сколково» есть всё — и стартап, и академия, много разных небольших программ, но фишка состоит в том, что там работают со сложившимися организациями, которые называются brown field — это из нефтяной индустрии, brown field — это то, что уже разработано. Их трудно реформировать. Как правило, проще создавать с нуля. Если мы посмотрим на российский образовательный ландшафт, у нас самые успешные университеты созданы с нуля — Европейский университет в Санкт-Петербурге, Высшая школа экономики, Российская экономическая школа — это всё стартапы, с ними легче. А когда у вас есть университет с историей или корпорация, которая существует сто лет, то её переделать очень сложно, потому что там есть инерция, там есть традиции. Российские университеты гордятся своей историей. Это очень хорошо, но проблема в том, что это становится тормозом. Мы пытаемся как-то работать с этими сложившимися структурами и реформировать их. Единственный способ заставить людей что-то сделать — это чтобы они сами участвовали в разработке, чтобы они чувствовали, что это их проект, который они сами создали. Тогда больше шансов, что он будет реализован.

ЕД: Продолжая разговор о науке, давайте возьмём перечень нобелевских лауреатов 2014 года. Премию по физике получили японцы, по химии — американцы и немец, по литературе — француз. Русских в этом списке нет. Когда Жореса Алфёрова попросили прокомментировать это, он сказал так: «Кандидаты есть, я каждый год выдвигаю российских коллег на премию. Правда, как правило, за работы ещё советского периода». И ещё он добавил, что необходимо возрождать научные школы, что все наши нобелевские лауреаты, по физике, например, вышли всего из трёх институтов. Что вы думаете по поводу научных школ, насколько действительно это может нам помочь?

АЩ: Во-первых, если считать эмигрантов, то они периодически получают Нобелевские премии.

Мне кажется, что наукограды создавать надо, но к идее научной школы я отношусь с неким опасением. По-моему, это пережиток советской ментальности, который хорошо работал раньше, а сейчас работает всё меньше. Одно из свойств американской системы, которое сделало её настолько эффективной, это запрет инбридинга. Это значит, что человек не может работать в том месте, где он учился. Человек, который получает PhD в одном университете, как правило идёт работать в другой университет. Считается, что должен происходить обмен идеями. Если ты учился у своего профессора, а потом остался, как у нас говорят, на кафедре, то обмен идеями не происходит. Школы в классическом понимании, когда есть учитель, патриарх, который заложил основы школы, и ученики, которые готовят своих учеников, и из поколения в поколение всё это варится в собственном соку — они, как правило, неэффективны, особенно в связи с тем, что наука развивается на стыках даже не только разных школ внутри одних дисциплин, а на стыках разных дисциплин. Это можно делать в системе такого воспроизводства, но хуже, сложнее. Проще это делать, когда у вас люди всё время ездят.

ЕД: Давайте вернёмся к вам. Каков сейчас ваш интерес в науке, что вас волнует, что вы сейчас делаете?

АЩ: Я пытаюсь дописать книгу, которая основана на моей второй диссертации, написанной в Беркли. Первая моя диссертация вышла в виде книжки, а вторую никак не могу доделать. Называется она «Травма и идеология. Сталинское кино и его контексты». Главный вопрос там — что обеспечивало эффективность сталинской идеологии в плане мобилизации населения.

ЕД: Кино?

АЩ: Кино — это то место, где можно посмотреть, как она работала.

ЕД: Вы начали работать с этой темой в Беркли. Я хочу понять, насколько сталинизм интересен мировому учёному миру.

АЩ: Сталинизм — это единственное в России, что интересно миру.

ЕД: К сожалению?

АЩ: Почему к сожалению? Это хорошо. Скажем, в Германии всем интересен нацизм. Во Франции — Великая французская революция, наверное. В каждой стране интересно то, что, с одной стороны, достигло впечатляющих результатов, а с другой стороны, сделало это каким-то странным образом. Сталинизм явно позволил Советскому Союзу стать сверхдержавой, выйти в космос. Нельзя сказать, что это маргинальное явление в мировой истории. Это крупное явление. При этом понятно, что оно какое-то совершенно непонятное. Поэтому это интересно. 

Забыл сказать одну мысль: если мы посмотрим на университеты, которые участвуют в программе 5/100, у Уральского федерального университета есть большое преимущество — он расположен в городе Екатеринбург. Это сильно отличает ваш университет от прекрасного Томского государственного университета или каких-то других, расположенных в городах, которые менее привлекательны для жизни. Вы расположены в городе, который, мне кажется, лучше, чем его университет. Если посмотреть на топ-500 мировых городов, то Екатеринбург будет там выше, чем Уральский федеральный университет в топ-500 мировых университетов. У вас есть некий ресурс. Вам нужно дотягивать университет до уровня города. Это можно сделать только через международную открытость. Международный рейтинг — это не просто момент национального престижа, это включённость в мировые сети. Это значит, что к вам будут приезжать люди со всего мира, ваши люди, выпускники или преподаватели, будут куда-то ездить, уезжать и возвращаться, вы включитесь в мировую систему. 

Екатеринбург меня всё время поражал как очень открытый город. Он, с одно стороны, вроде бы Урал, он столько лет был закрытым городом, но с другой стороны, вы в 30-е годы были построены американскими инженерами, у вас доминирующий стиль — конструктивизм, в котором нет ничего русского. Вы второй город России, который имеет «бург» в своё названии. Мне кажется, что Екатеринбург второй по европейскости город в России после Санкт-Петербурга. Москва, конечно, не европейский город, это совершенно особое. И мне кажется, что идентичность Екатеринбурга — это ресурс для развития, в том числе для развития университета не просто Как регионального университета, который есть ещё и в мировых рейтингах на не самых плохих местах, а как действительно одного из мировых центров.

Заметили ошибку в тексте? Выделите текст и нажмите Ctrl+Enter
Комментарии
В материале:

Сколково

Реклама
на Малине

Давайте мы вам перезвоним и расскажем, что и как!

Будьте с нами!
×
×
Наверх^^