Суббота, 10 декабря 2016

Екатеринбург: -19°

$ 63,30 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 10.12.2016 € 67,21 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 10.12.2016
Brent 54,33$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 101₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

Суббота, 10 декабря 2016

Екатеринбург: -19°

$ 63,30 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 10.12.2016 € 67,21 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 10.12.2016
Brent 54,33$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 101₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

Суббота, 10 декабря 2016

Екатеринбург: -19°

$ 63,30 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 10.12.2016 € 67,21 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 10.12.2016
Brent 54,33$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 101₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

Президент ГМИИ им. Пушкина Ирина Антонова и неочевидный путь к искусству: «Раненых привозили прямо с поля боя. Это были молодые парни-лётчики. Некоторых я даже помню в лицо»

×
Разговор на Малине 17 января 2014 в 16:24
Проблемы с видео?

Ирина Антонова, президент Государственного музея изобразительных искусств имени Пушкина — о своей работе в госпитале во времена Великой Отечественной войны, о спасении душ через изобразительное искусство и о том, что глубже и сильнее «так называемого патриотизма».

Смотрите также:

Виталий Волович: «Мне кажется, что молодые художники относятся ко мне хорошо, но с явным оттенком мемориального уважения»

Виталий Волович: «Утром я себя ощущаю на 150 лет, днём я человек своего возраста, а к вечеру почти юноша»

Эфир с художником Михаилом Сажаевым: сколько стоят его картины в пересчёте на «запорожцы» и «бентли»

Миша Брусиловский: «Картины, которые я продаю, заказаны в 90-е годы олигархом»


Людмила Яицкая: Здравствуйте, Ирина Александровна.

Ирина Антонова: Добрый день.

ЛЯ: Сотрудничество Ирбитского музея и Государственного музея изобразительных искусств длится уже 40 лет. Вы помните вашу первую встречу?

ИА: Нет, откровенно говоря, не помню. Но в дальнейшем мы с руководством Ирбитского музея встречались многократно по самым разным вопросам: по подбору вещей, по передаче их в центр научной реставрации Грабаря в Москве — это наш лучший центр. Там гравюры, рисунки на бумаге, некоторые из которых находились в достаточно повреждённом состоянии, были приведены в порядок. Мне интересно посмотреть, как это выглядит в экспозиции сейчас. Была проделана большая работа.

ЛЯ: Зачем музею федерального значения, масштабному, огромному, известному на весь мир, сотрудничать с маленьким музеем в городе с населением около 40 тысяч?

ИА: Я считаю, что это проблема, которая сейчас широко обсуждается в музейной среде — проблема вопиющей неравномерности распределения художественного наследия и активной музейной жизни, представления художественных сокровищ, как старых, так и новых, населению страны. Это проблема музейной сети, того, как страна насыщена такими учреждениями культуры, как музеи. 

В нашей стране это очень тяжёлая картина, потому что музеи сосредоточены в нескольких крупных городах — Москве, Петербурге. А в других города такие музейные объединения и подлинные произведения искусства отсутствуют. 

Кстати, я думаю, что ваш музей — это вообще первый музей графики. Мы когда-то хотели делать такой музей, даже придумали ему название — музей имени Фаворского, нашего очень крупного художника-гравёра. Но мы этого не сделали. То, что здесь у вас показано, это довольно уникальное дело для России и не только для России. Вообще музеев графики в мире очень мало, потому что это материал на бумаге, который требует особого режима — и климата, и, главным образом. освещения. Такие системы только сейчас изобретаются специально для музеев, и в России их очень мало. Насколько я знаю, именно вашему музею удалось приобрести эти системы и ввести их в действие. Иначе графическое произведение на бумаге не может. Есть правило, по которому оно не может быть на свету больше трёх месяцев.

ЛЯ: В нескольких интервью вы говорили, что все люди должны ходить в музеи, что это не элитарное искусство и что изобразительное искусство должно быть доступно для всех и каждого. В интернете ходит вот такая иллюстрация.

Такого рода памятка — это хоть как-то сходится с действительностью? 

ИА: Да, здесь есть попытка что-то изобразить. Это, скорее, напоминает комикс. Даже если сами названия — метафизическая живопись, сюрреализм, кубизм, футуризм и так далее — войдут в сознание, это уже хорошо. Но изображение не всегда точно. Например, кубизм надо было совсем не так показать, по-другому. 

Кубизм сохраняет какие-то реалии, формы. Например, портрет Воллара работы Пикассо, классический образец кубизма. Многие считают, что в этой кубистической картине портрет Воллара более реалистичен, больше на него похож, чем на фотографии, потому что художник вытащил важные черты его психологии, его личности. 

Пабло Пикассо, «Портрет Амбруаза Воллара», 1910 год.

А здесь это сделано очень плохо. Футуризм здесь тоже неважный. Абстракционизм сделан по Кандинскому, выглядит более или менее. 

Я бы сказала так: в принципе это очень неплохо. Но исполнение желает лучшего.

ЛЯ: Как вы относитесь к современному искусству, например, стрит-арту — это искусство или баловство?

ИА: Очень многие явления творческой деятельности находятся за пределами того, что мы называем искусством. Или всё, что мы называем искусством, не искусство, тогда это искусство — или наоборот. Размывать понятие до бесконечности нельзя. Я отношусь без всякого издевательства или негатива к попыткам современных художников создавать новые формы, когда они находятся в пределах того, что относится к искусству, сохраняют эмоциональность, оценочное отношение к действительности и так далее, но делают это с другим подходом. Он тоже творческий, в том смысле, что они что-то придумывают, но это за пределами искусства. Я думаю, что этот вид деятельности должен получить своё название — те же инсталляции.

ЛЯ: Годы вашей молодости пришлись на страшное время, Великую Отечественную войну. Вы вынуждены были пойти на курсы сестринского дела, помогали в госпитале на Красной Пресне. У вас тогда не было желания оставить искусство и, может, заняться медициной? 

ИА: Нет. Я же одновременно училась, не бросала университета. Моя работа была в двух госпиталях, на Бауманской и Красной Пресне. Я работала в основном ночью и иногда в будние дни. Это была настоящая работа, довольно суровая. 

Я начала работать в конце 1942 — начале 1943 года. Немцы ещё были очень близко, и раненые, которых к нам привозили, шли прямо с поля боя. У нас тут же делали операции, если это были неотложные случаи, или перевязывали и отсылали куда-то в глубинку. Лицо войны, которое я увидела, было страшным. В основном к нам поступали лётчики, которых сбивали на подступах к Москве. Это были молодые ребята, мои сверстники, как правило, в очень тяжёлом состоянии. Некоторых из них я помню в лицо. Как правило, нужна была ампутация рук, ног. Тяжело было.

ЛЯ: Как эти ужасы войны не убили чувство прекрасного?

ИА: Наоборот, они его обостряют. Они создают жажду видеть другое, а не только этот страшный лик и образ. Я никогда не забуду, как в музей в августе 1945 года приехала Сикстинская Мадонна. Несколько человек в нашем знаменитом итальянском дворике, где стоит слепок Давида Микеланджело, распаковывали этот ящик. Его привезли солдаты, и эти молодые ребята стояли и держали картину. Был такой замечательный художник Павел Корин, он много лет работал главным реставратором нашего музея — он священнодействовал, распаковывал картину. Он была закутана в белые шерстяные одеяла, и вот её вытащили из этих белых одеяний и поставили. И было, как ни странно, чувство причастности к войне, и одновременно какой-то другой образ — образ матери, которая жертвует своим сыном ради человечества. У всех были близкие, которые погибли на войне. Это было невероятное по своей силе эмоциональное ощущение, которое я никогда в жизни не забуду. Тут-то и стало ясно, что такое искусство, которое концентрирует в себе и протест, и защиту, и любовь матери к ребёнку, и вообще любовь к человеку. Это была необыкновенная концентрация, это необыкновенно говорило о том, что есть искусство. 

ЛЯ: Сегодня вы занимаетесь не только музеем имени Пушкина, но и музеем частных коллекций. Нынешние коллекционеры — они какие? Это бандиты из 90-х, наворовавшие в своё время, потомственные аристократы или просто люди, увлекающиеся искусством?

ИА: Коллекционировали всегда. Когда первобытная женщина надела на себя ожерелье из разных камушков, это уже была маленькая коллекция камушков. 

В советское время были разные коллекционеры. В музее, который у нас открылся, в основном коллекционеры старой формации, те, кто собирал в 20-30-40-х годах. Они часто спасали искусство, которое по разным причинам подвергалось опасностям. У них к тому, что они собирали, было сильное отношение именно как к искусству.

Сейчас пришёл немного другой тип коллекционеров. Среди них, конечно, есть люди, увлечённые именно искусством, но я бы сказала, что коммерческое начало в подходе к выбору произведения в наше время неизбежно. Тем не менее, это люди увлечённые, и, работая с нами, я думаю, они приобретают особые навыки и их отношение меняется. То, что они делают, очень важно. Коллекционер, как правило, имеет возможность дойти туда, куда музейному работнику по разным причинам трудно проникнуть. 

Мы делаем очень много выставок. Нам очень много подарили, весь музей построен на дарах, начиная с дара Ильи Самойловича Зильберштейна, который подарил нам 2200 вещей и заканчивая самыми последними, которые мы получаем. Они очень обогащают музей.

ЛЯ: Как сделать так, чтобы бизнес принимал посильное участие в ремонте, реставрации картин, поддерживал искусство?

ИА: Состоятельными деловыми людьми должен двигать подлинный интерес. Среди них есть люди, которые любят искусство, которых оно трогает. Их мало, но тем не менее они есть. Однако очень важно в работе с коллекционерами развивать их меценатский дух вниманием к ним самим. Собирая, даря или оплачивая расходы музеев, они должны получать какое-то удовлетворение. 

В других странах мира есть чисто финансовые мотивы: там значительно снижаются налоги. Мы же не думаем, что американские коллекционеры — все безумные любители искусства? Конечно, нет. Но там от частного капитала в музеи поступают огромные деньги. Новое здание музея современного искусства L'art Moderne построено на средства попечительского совета. Оно стоило несколько миллиардов долларов. 

Эта система у нас, конечно, не состоится. Но как раз сейчас в Госдуме обсуждается закон о частных коллекциях, я сама принимаю в этом участие. В этом законе предполагаются и налоговые послабления, и всякого рода признание коллекционерской деятельности — наградами и вниманием государства к этим людям. 

ЛЯ: С 2011 года вы являетесь членом Общественной палаты Российской Федерации, а в 2012 году стали доверенным лицом кандидата в президенты Владимира Путина. Зачем вам это нужно?

ИА: Голос музейного сообщества должен быть слышен на самом высоком уровне. В частности, очень важно то, что одним из советников президента стал директор музея «Ясная Поляна» Владимир Ильич Толстой. Это голос нашего сообщества рядом с теми, кто принимает решения. 

Мне кажется, что уклоняться очень просто. К сожалению, деятельность очень многих людей, причастных к искусству, построена на принципе уклонения, когда речь идёт о борьбе и отстаивании интересов людей культуры. Можно и так себя вести, но я не считаю это правильным. Я просто из другого поколения. 

ЛЯ: Вы посвятили музею имени Пушкина 68 лет. Вы специалист высочайшего международного уровня, у вас авторитет, статус, вас знают по всему миру. Не было ли у вас желания уехать заграницу, жить и работать там?

ИА: Никогда не было и просто не могло быть. Я не могу себе этого представить. Что бы здесь ни происходило, я должна быть в этой стране, и только так. Я считаю, что состояться как специалисту, особенно в области культуры, можно только в своей стране. 

Это не так называемая патриотическая позиция, это нечто более глубокое, чем то, что немного поверхностно называется патриотизмом. Это неразрывность, ощущение себя в стране. Предложения у меня, кстати, были. Но эмиграции  не могло быть. И никогда не будет.

Заметили ошибку в тексте? Выделите текст и нажмите Ctrl+Enter
Комментарии

Реклама
на Малине

Давайте мы вам перезвоним и расскажем, что и как!

Будьте с нами!
×
×
Наверх^^