Вторник, 6 декабря 2016

Екатеринбург: -19°

$ 63,92 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 06.12.2016 € 67,77 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 06.12.2016
Brent 54,94$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 166₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

Вторник, 6 декабря 2016

Екатеринбург: -19°

$ 63,92 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 06.12.2016 € 67,77 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 06.12.2016
Brent 54,94$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 166₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

Вторник, 6 декабря 2016

Екатеринбург: -19°

$ 63,92 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 06.12.2016 € 67,77 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 06.12.2016
Brent 54,94$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 68 166₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 10,00% По данным ЦБ РФ.

«Герои нашего времени — бабёнки лет за 45 лет: мужик помер, дети выросли, а любить хочется! Я обожаю этих тётенек, которые спасут Россию!»

×
Разговор на Малине 19 июня 2013 в 15:50
Проблемы с видео?
В материале:

Коляда Николай

А также

Коляда-театр

Ольга Чебыкина: Здравствуйте, Николай Владимирович, спасибо большое, что пришли! У нас много поводов вас позвать: совсем недавно, за день до своего юбилея, у нас в эфире была ваша замечательная актриса Тамара Зимина

Николай Коляда: Я смотрел эту передачу, замечательно вы её сделали, смонтировали. Спасибо большое, что вы её позвали. Мне было так обидно, что Тамара 50 лет проработала в Академическом театре драмы, и никто даже «привет» не сделал. Я уж написал и в «Областную газету». И так обрадовался, что позвали её сюда, и такая передача душевная получилась. Томка — человек, который достоин того, чтобы о ней говорить, её так любят зрители во всех городах и странах, где мы только ни появляемся. А кроме того, она, несмотря на то, что её жизнь ломала-ломала-ломала, выглядит прекрасно в свои 70 лет и всё время говорит: всё прекрасно, жизнь прекрасна, всё будет хорошо. 

ОЧ: Это правда. Она и на наших зрителей большое впечатление произвела, мы получили большой отклик на этот материал. Но я должна вас поправить: мы не монтировали ничего. Там не вырезано ни одного слова. Это был живой эфир, он таким и остался. 

НК: Да? Ну, прекрасно. Кстати, тот ролик, «Мой парень — гопник с Вторчермета», разошёлся по всему миру. Приехал мой знакомый из Москвы, поехал куда-то там в Сысерть, на завод. Присылает мне смску: «Я еду через Вторчермет, и тут стоят гопники». Думаю, к чему это он мне написал? А потом через какое-то время понял, что он смотрел этот ролик, у него, москвича, этот Вторчермет отпечатался. А он разослал этот ролик по всему миру, и в Израиль, и в Америку, всем своим друзьям-знакомым, и все смотрели этот ролик, заходились от счастья. Так что я думаю, этот ролик был очень удачным.

ОЧ:  Мы разговаривали о вас с Тамарой Зиминой, о том случае, когда вы назвали Екатеринбург в своем блоге «сельским паноптикумом», написали, что не хотите возвращаться. Это была осознанная провокация или эмоции вами руководили, а потом вы уже переосмыслили?

НК: Всерьёз. Это было написано абсолютно серьёзно. Я и сейчас могу сказать, что я высказал такие мысли не по поводу города Екатеринбурга, который я люблю, ценю и вообще считаю его большим европейским городом, а по поводу театральной ситуации в городе. Смотреть абсолютно нечего, театров мало, талантливых людей тоже очень мало, один-два, наперечёт. И это очень печально, потому что я вот был за границей сейчас, ездил в Варшаву, смотрел там спектакль роскошный, шикарный, в Кракове посмотрел какие-то спектакли. Ну, товарищи, то, что происходит в наших театрах, — это очень далеко от европейского уровня. Сколько бы мы не кричали, какие мы гениальные, это паноптикум сельский, уверяю вас. Это я могу сказать честно и откровенно. Если кто-то обижается, пожалуйста. Но я имею полное право, я за свою жизнь заслужил, мне кажется, говорить то, что я думаю, и у меня достаточно вкуса для того, чтобы оценивать то, что делается в театрах Екатеринбурга. Мне кажется, что это так. Ну и что? Что теперь, меня за это расстрелять?

ОЧ: Вы какие-то конкретные театры имеете в виду?

НК: Нет. Я ничего говорить не буду. Ля-ля-ля! (смеётся)

ОЧ: То есть вы остаётесь при своем мнении, но Екатеринбург любите, и вот вы здесь, вы вернулись.

НК: Так а как не любить? Тут я, можно сказать, родился, с 15 лет в городе Екатеринбурге. Меня в эту землю и закопают, екатеринбургскую. Так что, куда ж я? И меня тут все знают, шёл я к вам на телевидение, со мной все здороваются. Какая-то тётенька с маленьким мальчиком со мной сфотографировалась. Ну и пожалуйста, я всех люблю, ко всем хорошо отношусь. Другое дело, если я критикую город, или там я пишу пьесы о России… Я имею полное право говорить о России, как Николай Васильевич Гоголь, который писал «Мёртвые души», «Ревизор». Он имеет полное право. Когда вот приезжают иностранцы и начинают гадить, я говорю: «Так, заткнитесь. Вы здесь кто? Вы вообще никто и звать вас никак». Я здесь живу, я имею полное право говорить, что это, это и это плохо. Только потому, что я это всё люблю, что вокруг меня. А ваше дело — «из носа кап, в рот хап», как говорится, вот и всё.

ОЧ: К вам вопрос такой: а разве можно обвинять людей в том, что они бесталанны? Ну, кому-то дал бог, кому-то нет. Или вы просто за то, что если ты не талантливый, то сиди и не жужжи?

НК: Вот такое есть понятие — «неутомимый творческий зуд бездарности». Вот талантливых людей отталкивает, а вот эти вот графоманы все, эти все неумёхи, они лезут, лезут и лезут. И к сожалению, почему-то у нас любят так вот: «Ну ты же убогий, ну давай мы тебя погладим», у нас же любят тех, кто сидит и квакает из трясины. А как только ты вылезаешь из трясины, ты только полез, тебе говорят: «Ты куда? А ну быстро назад!». Это так устроен человек, такова психология каждого человека. Как только кто-то что делает, начинает творить — «Так, куда, чего?!». Вот вам, с вашей «Малиной», когда вы начали это делать, разве не говорили ничего негативного?

ОЧ: Очень много говорили негатива.

НК: Так вот, вот. Ну а что говорить-то? Так устроен человек. Я когда работал артистом в Театре драмы, выпивающим таким артистом крепко, потом поступил в Литературный институт — бабах, мою пьесу забабахали по всему миру, куча денег и всё прочее, что началось: «Это что такое? Мы с ним в одном театре работали, пили вместе, выпивали вместе, гуляли вместе, какие-то доллары он начал получать?! Какие-то Америки, Австралии… Это чё такое?!». И до сих пор такое. «Коля Коляда». Я уже давно не Коля Коляда. Меня зовут Николай Владимирович Коляда. Заслуженный артист Российской Федерации. Солнце русской драматургии (смеётся).

ОЧ: Последний подвопрос к вам в этом вопросе, с вашего позволения. Вы не называли конкретные театры, я тоже не буду называть. Вот на что сетовали касательно вашего театра: мол, вам грех жаловаться, были сложные денежные периоды, безусловно, но вроде бы вас власть поддержала, область поддержала, губернатор, министр, все ходят, общаются. Здание вам выделили, на Коляда-plays выделяли грант, то есть ну грех просто Коляде возмущаться.

НК: Каждый ваш пункт я разобью в пух и прах. Здание выделили — там ничего не происходит, лет через десять если что-то произойдёт, слава тебе господи. Про что разговор?

ОЧ: Ну, видимо, другие художники и этого не видели. Говорят: как, ему и деньги, ему и внимание, а он ещё и недоволен.

НК: Какие деньги получаю я, давайте рассудим. Не я получаю деньги, мне этот фестиваль нафиг не нужен. Это делается для города Екатеринбурга, чтобы он был столицей. Если мне дают три миллиона рублей (боже мой, какие огромные деньги!), я тоже могу, знаете, пальцем показать — в какие-то бездарные театры вливаются миллиарды и миллиарды, тоже я могу сказать, непонятно на что. Туда, туда, туда и дальше по улице 8 Марта, по всей траектории.

ОЧ: На Театр эстрады вы намекаете?

НК: Неважно. Понимаете: три миллиона рублей, приезжают 382 человека ко мне на фестиваль Коляда-plays. Только на гостиницу ушло два миллиона рублей. Я что, эти деньги себе взял, что ли? Я их в карман положил? Распилил, спрятал? Да я свои вкладываю ещё полтора миллиона. Поэтому когда говорят «ему же дали», кому дали — мне дали? Мне ничего не дали. Дали молодым драматургам, которых надо поддержать.

ОЧ: Да не про это речь, про то, что вы хотя бы должны быть благодарны за это…

НК: За что я должен благодарить? Я придумал этот фестиваль для славы города Екатеринбурга. Для себя, что ли? Мне не надо славы, меня знают все.

ОЧ: Правда, что вы квартиру закладывали на первый фестиваль, когда его ещё не финансировали?

НК: Первый фестиваль стоил шесть миллионов рублей мне. Я закладывал квартиру, брал кредит и всё такое прочее. Вот тоже, вы начинали «Малину» свою, вы понимаете. Говорят: «Это что такое?! Фестиваль своего имени он тут устраивает, прославляется, пиарится!». Да ну назовите его фестивалем Ярославы Пулинович, Василия Сигарева, кого хотите, уральских драматургов. Это делается для того, чтобы тут вся Москва, вся заграница (приезжают к нам от Франции до Улан-Удэ в этом году), чтоб они все знали: Екатеринбург — центр современной драматургии России. Разве это плохо? Это не плюс городу Екатеринбургу? 

Я придумал, да, на пустом месте его придумал. Ну так помогите мне, товарищи, помогите! И не надо нам денег давать, а можно просто позвонить: «Колян, слушай, как дела? Всё в порядке, нет?». Больше ничего. Слава богу, надо сказать, что новый министр постоянно звонит, беспокоится, совещания проводит, денег даёт. Вчера звонил мне, говорит: «Николай, я нашёл спонсора, он оплатит автобус, оплатит питание». Я говорю: «Павел Владимирович, я локтем перекрещусь за ваше здоровье». Понимаете? Это ведь тоже что-то значит, когда человек беспокоится. Он понимает, что это не Коляде надо. Да мне ничего не надо, я получаю такую зарплату, что я могу сейчас в Майами отдыхать спокойно. Для города Екатеринбурга это надо, чтоб мне не стыдно было, чтоб я чувствовал, что я живу в таком красивом городе, где много чего-то по поводу культуры происходит.

ОЧ: Хотела задать вопрос, зачем это — закладывать квартиры, рвать на себе волосы и майки, но вы на него уже ответили.

НК: Я ответил. Потому что театр — дело молодое, нужно поддерживать молодых. И Зимину. Нет, ну она молодая. Она тоже к молодёжи относится. Потому что мы же не вечные, а театр должен продолжать существовать, должны быть молодые драматурги, молодые актёры, молодые режиссёры. 

ОЧ: Я хочу про Урал ещё тему добить. Вы так зажигательно про Екатеринбург говорите, и в большей части, я конечно, разделяю ваш настрой. Город этот люблю, и все, кто здесь работает, его тоже любят. Мы поэтому здесь и работаем, но у журналистов тоже есть тенденция оттока…

НК: Ну и что они поедут в Москву, ради чего? «Там движуха!» И что они там, движуха, где они там сидят? В жопе мира, извините, сидят и никто их знать не знает. Тут они звёзды на 4 канале, на «Малине», а туда приедут, и что они делают — рекламные ролики снимают? Был замечательный журналист здесь, Женя Гуцал. Где он сейчас?

ОЧ: Ну, он шеф-редактор новостийного вещания на Муз-ТВ. Делает новости шоу-бизнеса.

НК: Ой, мама дорогая… (вздыхает) Ну пусть. Дай бог ему здоровья, и другим, если вспоминать. По поводу прекрасного города Екатеринбурга. Я сейчас шёл по Радищева, и иду, слушайте, тут такой красивый уголок, оказывается, всё отремонтировали, и это, и это, со всех сторон. Потому что тут старые здания как-то вписались в новые. И прямо Чикаго такое… Думаю, вот приедут наши иностранцы, я им покажу.

ОЧ: Помните, тут ещё десять лет назад гробовая улица была, страшная.

НК: Да, тут стояли какие-то завалившиеся домики. И вот что сейчас. Красота! Чикаго, ёпрст.

ОЧ: Владимир Панков, режиссер, когда был у нас в студии, рассказывал, что в молодости играл в спектакле по пьесе Сигарева «Пластилин», и тогда Екатеринбург по его ощущениям и, однозначно, по драматургическим произведениям, воспринимался как…

НК: Депрессивный город.

ОЧ: Депрессивный, алкоголический, одна такая общая хрущёвка. Сейчас он какой? 

НК: Не знаю. Прекрасный город. Ну всего много. Я, кстати, если приезжают иностранцы, сажу их в свою машину, провожу по центру, обязательно вечером, когда подсвечены все здания…

ОЧ: А вы на чём сейчас ездите, можно спросить? У вас такая баклажановая «четвёрка» была в своё время…

НК: Мы сейчас богаче стали. Сейчас у меня «Рено Дастер», и ещё я купил пять дней назад автобус «Пежо». Автобус для театра на девять человек.

Так вот, когда приезжают иностранцы, я их вожу по городу. Я им сначала в центре всё покажу, а потом заезжаем на улицу Энергостроителей. Это там, на Папанина, где такие двухэтажные завалившиеся домики. Говорю: вот смотрите контраст, есть такое красивое, стеклянное-бетонное, а есть такое. Ну город разный, всякие разные люди живут. Да и потом, здания — это прекрасно, конечно, но город — это люди, прежде всего. 

ОЧ: Вот вы работаете с драматургами, с их текстами, пьесами. А герой нашего времени — он есть сейчас? Вот часто ведь жалуются, что нет национальной идеи, нет какого-то общего посыла, понимания, кто мы, что мы. И отсыл всё время к русской литературе, которая стала классикой во всём мире. Сейчас про что пишут, кто он — герой нашего времени, если он вырисовался?

НК: Я много раз говорил и ещё раз повторю, что героями нашего времени я считаю вот этих бабёнок за 45, 50, 55 лет. Когда выходишь на поклон в зрительный зал, смотришь, кто сидит в зрительном зале, 90 процентов — это тётеньки за 50-55. Потому что мужик помер, дети выросли и ушли куда-то, она одна, а любить хочется. Хочется быть молодой и красивой. Подтяжку сделала, в салон сходила, подзагорела, вроде всё… А никому не нужна, ну это же понятно. И куда она идёт — в театр. Смотрит там на красивых мальчиков, артистов, любовь на сцене, радуется, переживает всё это. Когда говорят, кто спасёт Россию, я пишу всегда о таких тётках. Потому что я их обожаю, вот этих тётенек, может быть, в чём-то недалёких, может быть, наоборот, вот они любят Цветаеву, Ахматову, они все такие возвышенные…

ОЧ: Говорят, ещё такие Стаса Михайлова любят. Это же знаменитая шутка: «Эй, разведёнки, приходите на мои концерты».

НК: Ну и что (смеётся). Я Стаса Михайлова ненавижу, надо сказать. Но это плевать, бог с ним. Кому-то нравится, пускай.

ОЧ: Горечь же просто в этих словах. Вы хоть их и любите…

НК: Я написал пьесы «Тутанхамон», «Птица феникс», у меня есть пьеса «Амиго» про этих тётенек. Та же «Баба Шанель», которая сейчас такая популярная, она же про них про всех. Это те, которые, мне кажется, спасут Россию. Потому что они любят. Вот несмотря ни на что, они продолжают любить. Жизнь любить, надеяться на что-то, верить. Это наше спасение, мне кажется. Для меня это герои нашего времени.

ОЧ: Получается, на женских плечах всё лежит в нашей стране?

НК: Ну а как? Как всегда. Коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт. А кто, а как без них? Баба всё вытянет, как говорится. Так думаю.

ОЧ: В своё время вы очень смешно писали про то, как не надо писать пьесы, про то, что не делать героями пьес ангелов и прочих святых. Или сотни пьес начинаются так: «Доброе утро! — Доброе утро. — Как вы спали? — Хорошо, а вы?» Появились ли у вас какие-то новые признаки плохих пьес после того, как вы прочитали, например, перед «Евразией-2013»?

НК: Я прочитал в этом году 300 пьес. Огромное количество, конечно, графомании, вот просто километрами, килограммами пишут люди.

ОЧ: Мне кажется, это бич современный. Вообще, сейчас же все пишут, кто умеет, кто не умеет, все пишут, как сумасшедшие.

НК: Понимаете, не все. Один писатель мне сказал: «Колька, как ты вовремя подсуетился, перестал прозу писать и начал писать пьесы. Сейчас зарабатываешь, есть у тебя на хлеб с маслом». Я так посмотрел на него, и даже не знал, что ему сказать о том, что, дорогой, я не подсуетился, что у меня с 15 лет театр в крови, я люблю это дело, что называется, как в том анекдоте. Поэтому мне хочется для театра писать. Просто поэтому. Мне ремарку написать — это вообще катастрофа, просто башка взрывается, в прозе. А когда они начинают разговаривать, тр-р-р — у меня как-то само собой идёт. Большая часть людей, кто пишет для театра, пишет не потому, что хочется что-то рассказать через театр о себе, о жизни, о мире, а потому, что хочется подзаработать. Это сразу видно на каждой странице, потому что сверху там написано «все права сохраняются», «постановка только с согласия автора». Только упаси бог… Да господи, было бы что продавать! 

Поэтому прочитал я огромное количество графоманов и куски каких-то пьес выставил в своем жж. Обиделись, писали мне письма: «А что здесь такого?». Люди хотят по-лёгкому срубить бабла, что называется. А не получается. Потому что всё равно, во-первых, драматург — профессия штучная, раз в сто лет рождается талантливый человек, настоящий драматург. Это нам кажется: «ой, да у нас их так много». 

Вот вышла книга, тут 20 авторов. Кстати, министерство культуры Свердловской области оплатило, и у нас все гости получат эту книжку. Она вышла к 20-летию моего преподавания в Театральном институте на факультете драматургии. Книжка называется «Глушь» — это, кстати, о паноптикуме сельском (смеётся). Так называется пьеса моей ученицы Риты Карповой, и тут опубликованы лучшие пьесы моих учеников. Вася Сигарев, Олег Богаев, Богачёва, Батурина, Ботьева, Щергин, Васильева, Крупин, Пулинович….

ОЧ: Есть та самая, получается, уральская школа драматургии? Чем отличаются от москвичей ваши ребята?

НК: Она настоящая, потому что она растёт на чернозёме, на земле. А там…

ОЧ: Теперь Москва обидится на вас. Да что ж такое!

НК: Ну, пусть они обижаются. Да я им сто раз это говорил. Они растут на асфальте. Вот это вот «Здравствуй, Маша. — Здравствуй, Петя. — Как дела? — Да нормально», и начинаем разворачивать. Гениально! 

Как говорил один режиссёр из Москвы, лауреат нескольких «Золотых масок», когда его обвинили, что он что-то слишком быстро, за 14 репетиций ставит спектакль, — «Да ерунда! Это неважное сейчас! Это вообще неважно, как ты ставишь спектакль, потому что спектакль — это неважно». А самое главное, сказал он, «с кем ты дружишь». Вот и всё. Вот эта Москва, они так, значит, объединились там все, и так вот дружат: «Вася, какой ты хороший! — Петя, какой ты хороший!»

Сегодня была защита дипломов у меня в Театральном институте. Я выпустил прекрасных драматургов, с пятёрками, естественно: Анжелика Четвергова — публиковалась в журнале «Современная драматургия», Валерий Щергин — знаменитый драматург, суперский парень и вообще надежда российского театра, Катя Васильева — лауреат премии «Дебют», моя ученица, все-все-все говорят о её пьесах. И одна девочка, не буду называть её фамилию, получила тройку. Я перед комиссией не стал её защищать и говорить: «Она гениальная! Она грандиозная!», хотя мог бы это сделать, и все бы поставили — ну, плевать, подумаешь, Коляда говорит хорошее, и всё. Нет! Плохая! 

А вот если говорить о москвичах, они всё: «Вот какой ты хороший, какая ты хорошая». Всё хвалят и хвалят друг друга… Бездарь на бездаре сидит и бездарем погоняет! (смеётся) Они друг друга нахваливают. Главное — с кем ты дружишь, понимаете.

ОЧ: Возвращаясь к тому, что вы написали, что мало талантливых людей. Сейчас вы их перечисляете, ваших учеников. Получается, что только ваши ученики талантливые?

НК: Ну так выходит. Потому что они пишут про то, что есть на самом деле, а не про то, что выдумывается, из пальца высасывается, придумывается. Когда на асфальте пьеса растет, это же так понятно. Это же всё равно зелёный росточек, который ты садишь в землю, в почву, в Россию, в земной шар, чтобы он вырос. А посади на асфальт, брось зёрнышко, оно не вырастет — хоть ты поливай на него, хоть ты дуй на него, я не знаю, попкорном засыпай, говном, землёй, чем хочешь — ничего не получится, не выйдет это. Я не знаю, как это объяснить. Но они какие-то мои, настоящие. Потому что они смотрят на меня — я им говорю: «Делай как я!» Я же их не учу пьесы писать. Мы просто сидим разговариваем. Мы сидим и говорим, я говорю: «Вот это чёрное, вот это белое». На мой взгляд! Они могут это не принимать ведь, сказать: «Нет, врёшь ты всё, старый пердун, не так всё, а всё наоборот». Неважно. Но слушают-слушают-слушают пять лет, и всё-таки в мозги что-то западает так или иначе. Просто я пытаюсь воспитать им вкус. Без вкуса ничего на белом свете невозможно. Вот у вас со вкусом оформлена ваша студия, кем? — талантливым дизайнером. Всё продумано.

ОЧ: Делал талантливый мальчик Костя. Нам тоже нравится. 

НК: Ну и прекрасно. Молодец. Это же сразу видно. Мне же не надо для этого было… Я посмотрел туда, посмотрел сюда — мне всё понятно, всё ясно. А вкус — оно либо есть, либо его нет.

ОЧ: Вы обильно пересыпаете свою речь грубой лексикой, но «старый пердун» — это цензурное. Законодательство у нас ужесточается в этом смысле. Пожалуйста, ваш прогноз — что будет с драматургией после того, как материться в литературе запретили? 

НК: А уже запретили?

ОЧ: Уже нельзя. 

НК: А как вы меня выпустите? (смеётся)

ОЧ: «А мужики-то и не знают». Что будет, правда?

НК: Значит, так. Великий и могучий русский язык, вот какой он есть, такой и есть. Кто бы что ни запрещал, он не поддается никаким запретам. Он развивается по своим законам. Какие бы вы законы ни издавали, ничего не случится. Я употребляю крепкие слова, потому что они очень экспрессивные, они очень эмоциональные, сразу всё понятно становится людям. Да и вообще, этот спор на тему «надо ли употреблять ненормативную лексику или не надо», это уже надоело. Сто лет уже. Господи, товарищи! Идите уже прямо в… Нету плохих и не плохих слов. Ну глупость это всё, о чем и разговор.

ОЧ: Есть просто неуместное употребление.

НК: Есть, когда оно грязно, ну, не знаю, вот идешь по улице, девки идут молодые, пиво пьют и ругаются грязно. А бывает, когда это красиво, и когда это по делу, и это необходимо. Ну куда без этого денешься? Ну как это запретить? «Зачем вы употребляете, наши дети придут на спектакль и научатся этим словам». Да ваши дети знают эти слова с трёх лет! Они их научили. И не только этим. Таким, которых я даже не знаю, старый дедушка, пердун. (смеётся)

ОЧ: К сожалению, время не резиновое, нужно с вами прощаться. На Коляда-plays ещё реально попасть?

НК: У нас реально попасть, я очень-очень прошу: пожалуйста, приходите. Если у кого-то нет денег — посадим всё равно. Почти везде будет куратор, человек от театра — в Камерном театре, в театре балета «Щелкунчик», в Театре кукол, в Театре драмы на малой сцене, во всех театрах. Попросите, и вас посадят. 

У нас очень плохо со зрителями. Вы знаете, так обнищали русские, просто слов нет. Они так плохо живут, они все такие оппозиционеры, так они против власти. Кому ни позвонишь — «Ты знаешь, я поехал в Китай. Ты знаешь, я на Гоа. Ты знаешь, я в Турцию. Ты знаешь, я уезжаю». Ну такие бедные стали! Лет десять назад возможно ли было такое себе представить, в 90-е годы? Сейчас все ругают, всё плохо, всё ужасно. Вам ужасно? Господи, царица небесная. Прям подумаешь. Забыли все про 90-е годы, когда мы я не знаю как жили. Как мы выжили, я просто не представляю. А сейчас они все такие… меня это вот злит. Нет, дай бог, чтоб люди жили хорошо. Пускай они ездят по всему миру, отдыхают и живут, жизнь короткая, пускай насладятся чем угодно. Меня другое бесит — знаете, когда что-то сильно сладко, солёного хочется. Чем-то вот недоволен я, чего-то солёненького бы. Раньше, кстати, стояли на огородах раком, картошку садили, потому что жрать зимой нечего было, денег не было, ничего. Сейчас уже там цветочки везде растут, уже всё, картошку никто не садит, сейчас все кинулись по Турциям отдыхать или куда-то ещё. Уже даже в Турцию, по-моему, не ездят, Турция — это уже пошло. Моветон. Уже надо куда-нибудь в Испанию или там куда-нибудь на Майами…

Поэтому я приглашаю, к чему я это говорю (смеётся). Сначала обругался…

ОЧ: Тех, кто на огородах остался…

НК: Тех, кто на огородах. Приезжайте, приходите на наши спектакли. Найдите, посмотрите нашу афишу. Приезжает 23 театра. Играют 27 спектаклей на разных площадках города Екатеринбурга. Краснодар, Улан-Удэ, Вологда, театр из Бишкека, на киргизском языке играют. Киргизы, приходите, и вас посадим бесплатно, носителей языка. Ну там будет перевод на русский язык. Приезжает из Польши театр, приезжает Чувашский театр, театр из Кишинева едет автобусом. Приезжают какие-то разные-разные театральные коллективы, со всего мира. Я очень радуюсь, приветствую, и хотелось бы, чтобы екатеринбуржцы этот момент не пропустили. «Кулютурные» люди, чтобы они посмотрели эти замечательные спектакли. Зрители, приходите, будем вам очень рады.

ОЧ: Спасибо вам и удачи!

Заметили ошибку в тексте? Выделите текст и нажмите Ctrl+Enter
Комментарии
В материале:

Коляда Николай

А также
Коляда-театр

Реклама
на Малине

Давайте мы вам перезвоним и расскажем, что и как!

Будьте с нами!
×
×
Наверх^^